I.

Слово развлечение для всех совершенно понятно. Врач говорит ипохондрику или нервному субъекту: вам нужны развлечения. И они знают, что под этим словом врач подразумевает такое действие, которое доставит им удовольствие и прогонит их хандру. Они знают, что под словом развлечение врач подразумевает: бывать в театрах, в концертах, в веселом обществе—словом везде, где человек может получить столько приятных впечатлений, что хотя на время позабудет все свои мрачные мысли и получит жизнерадостное настроение духа.

Обыкновенно в общежитии под словом развлечение подразумевают такое действие, которое доставляет человеку удовольствие, но не служит для производства полезного труда. Человек смотрит комедию, которая его забавляет, или слушает музыку, которая доставляет ему эстетическое наслаждение. При этом он не производит, по-видимому, никакого полезного труда. Он испытывает только приятные ощущения и идёт домой с облегчённой душой и с более радостным настроением духа. Комедия и музыка послужили для него развлечением.

Основываясь на установившемся в обществе воззрении на развлечения, мы могли бы их определить таким образом: развлечение это такое действие, которое доставляет данному лицу много удовольствия, но не требует от него производства полезного труда.

Но такое определение развлечений будет не точно. Если мы примем его, то нам придётся исключить из числа развлечений многое, что следует к ним причислить: рыбную ловлю, которой занимается человек не потому, что думает этим обеспечить своё существование, но в свободное от своих обыкновенных занятий время и в виде развлечения, и которая доставляет ему так много удовольствия, что он не замечает того труда и тех усилий, которые ему приходится затрачивать на это дело. Из числа развлечений нам придётся исключить и охоту, которой занимаются в свободное время и не для добывания средств к жизни; придётся исключить различные прогулки с целью осмотреть местность и приобрести определенное о ней представление, исключить посещение разных музеев, картинных галерей и проч. Все эти действия доставляют нам удовольствие, служат развлечением, но вместе с тем дают известное количество полезного труда. Вообще, если взглянуть на развлечение шире, то нам придётся признать, что развлечение всегда даёт известную долю полезного труда. Слушая музыку, мы проникаемся лучшими человеческими чувствами, испытываем подъём духа, стремимся быть лучше, человечнее, благороднее. В этом случае мы не совершаем видимого полезного труда, но настроение духа может отразиться на нашей практической деятельности. Под свежим впечатлением музыки, пробудившей в нас хорошие чувства, мы можем поступить лучше, нежели поступили бы в противном случае, и сделать больше. Таким образом развлечение, которое, по-видимому, не даёт никакого полезного труда, невидимо отражается на нашей деятельности. Следовательно, мы не можем сказать, что слушать хорошую музыку, которая пробуждает в нас лучшие чувства и побуждает к лучшим поступкам, значит получать удовольствие, но не производить никакого полезного труда. Скорее мы можем определить развлечение таким образом: развлечение есть такое действие, которое человек совершает не с целью производства полезного труда, но исключительно для получения удовольствия. В таком случае человек смотрит на действие, как на средство получить наслаждение, но не произвести столько-то полезного труда. О труде в этом случае забывают и думают только о наслаждении. Но и это определение развлечений приложимо не ко всем случаям. Бывает иногда и так, что соединяются вместе обе цели: получить наслаждение и произвести полезный труд, напр. при научных экскурсиях. Но всё-таки главная цель при развлечениях получить наслаждение.

Надо заметить, что под словом развлечение надо подразумевать не обычное действие данного лица, но исключительное. Спектакль, в котором участвуют любители, выступающие на сцену редко, будет для них развлечением, тогда как спектакль для постоянных актёров будет уже труд, часто подневольный и ненавистный. Вообще развлечение только тогда развлечение, если известное действие не входит в разряд постоянных действий данного лица, а представляет для него исключение. Концерт, театр доставляет гораздо больше удовольствия и служат большим развлечением для человека, который ими пользуется редко, нежели для того, кто ими пользуется постоянно. Поэтому завзятые театралы далеко не получают от представления того удовольствия, которое получает человек, бывающий в театре раза два в месяц Завзятому театралу может доставить удовольствие только какая-нибудь новая и оригинальная пьеса или знаменитый актёр. Все остальное ему наскучило. Он не находит в театре никакого удовольствия и едет туда скорее вследствие привычки, нежели для развлечения. Новизна составляет существенный элемент всяких развлечений.

Существенный элемент всяких развлечений составляет также отсутствие заметного усилия воли. Предмет, доставляющий нам удовольствие, приковывает к себе наше внимание без всякого с нашей стороны усилия. Если мы смотрим пьесу, которая нас интересует, то нам не надо сосредоточивать на ней внимание при помощи воли, чтобы получилось известное впечатление. Наше внимание поглощено сценой без всякого с нашей стороны усилия. Легкость, с которою мы получаем впечатление, составляет необходимый элемент всякого развлечения.

Потребность в развлечениях мы находим у самых диких народов. Дикари в свободное время занимаются танцами, разными играми, поют, рассказывают сказки или о славных подвигах своих известных начальников или предков. Потребность в развлечениях мы должны признать естественной потребностью человека, которая вложена в него самой природой и которая вытекает из его стремления к деятельности и наслаждению. Незанятый человек скучает, так как его духовные потребности нуждаются в удовлетворении или его физические силы требуют применения. Менее всего человек способен оставаться в полудремотном состоянии, в апатии, когда не хочется ни о чем думать, не хочется двинуть рукой, ногой. Такое бездеятельное состояние нагоняет на человека тоску, скуку, от которой он старается избавиться каким-нибудь способом. Если у него нет обязательного или добровольного труда, которому он посвящает своё время, то он ищет развлечений, чтобы разогнать свою скуку. Он идёт к знакомым, где надеется встретить людей, ему приятных и доставляющих удовольствие, идёт в концерт, в театр, едет верхом, на лодке, словом всеми силами старается заменить своё бездействие какой-нибудь деятельностью. Поэтому, хотя развлечения в общежитии обыкновенно считаются бездельем, на самом деле они представляют из себя некоторый труд, лёгкий и приятный для нас; представляют способ удовлетворения человеческой потребности в деятельности таким образом, что эта потребность удовлетворяется, не требуя от нас почти никаких усилий и доставляя нам большое удовольствие.

По-видимому, против только что сказанного говорит то обстоятельство, что при развлечениях мы можем играть деятельную или страдательную роль. Если мы сами играем на каком-либо музыкальном инструменте, то в этом случае на нашу долю выпадает активная роль, если же мы только слушаем музыку, то пассивная. Но и в последнем случае мы удовлетворяем свою потребность в деятельности. При слушании музыки наши душевные силы не остаются в покое, но приходят в деятельное состояние, иногда очень сильное, так как музыка возбуждает у нас чувства и мысли.

Главная цель развлечений — доставить нам как можно больше удовольствия, вызвать у нас жизнерадостное настроение, которое заставит нас забыть на время разные заботы и невзгоды. Это свойство развлечений отвлекать нас от гнетущих забот и дум имеет большое гигиеническое значение. Чтобы не впасть в ипохондрию, в равнодушие к жизни под влиянием разных неблагоприятных условий, нам необходимо средство, которое заставило бы нас на время забыть все невзгоды и возбудило бы в нас жизнерадостное настроение духа. Последнее очень много значит для сохранения нашего физического и психического здоровья. Только тот человек способен сохранить физическое и духовное здоровье, который может хотя бы иногда весело взглянуть на Божий мир. Радость, восторг заставляют нас встряхиваться, возбуждают нашу нервную систему, ускоряют дыхание и усиливают кровообращение. Наши силы увеличиваются и мы чувствуем себя точно обновленными и способны сделать гораздо больше, нежели сделали бы в противном случае.

«Всем известно,—говорит Лагранж в своей «Гигиене физических упражнений»,—что радость подкрепляет человека и возрождает его физические силы. Бонапарт в Сен-Бернарском ущелье, приказав солдатам перетаскивать на себе пушки через горные пропасти, не пренебрегал ничем, чтобы вызвать у них веселое настроение духа. В самых крутых проходах, когда люди готовы были, по-видимому остановиться перед непреодолимой трудностью, полковая музыка начала наигрывать веселые мотивы и тяжелые пушки легко перетаскивались по самым крутым спускам.

Если нужны ещё примеры, то разве неизвестно, насколько нравственное удовольствие служит могущественным средством борьбы с известными физическими условиями, ставящими здоровье в опасность вследствие притупления жизненной энергии? Все путешественники, исследовавшие полярные страны, описывают общее оцепенение органических функций от действия холода и указывают на его опасности. Для борьбы с этим ослаблением нервной деятельности они старались возбудить в своих людях веселость, Наряду с жирными веществами и со спиртными напитками, способными поддерживать жизненное горение, наряду с мышечным упражнением, способным возбуждать теплоту тела, они выискивали всевозможные развлечения и все то, что могло породить могущественное гигиеническое средство—веселье».

Далее Лагранж говорит, что для достаточной деятельности органических функций необходимо, чтобы каждый орган получал известное количество нервного импульса. Радостные волнения возбуждают мозговую энергию, освобождают нервный импульс из клетки, где он лежал в запасе, и последний распространяется по всем органам, сообщая им свою благодетельную энергию. Если взглянуть на человека в момент радостного возбуждения, то мы увидим, что прежде всего оно отражается на самом мозге, черты лица оживляются и все лицо сияет. Затем нервный импульс достигает сердца и ускоряет его биение, кровообращение становится более деятельным. Дыхание также ускоряется. Мышцы приходят в движение и выражают полученное возбуждение различными жестами. Во время радостного возбуждения мы нередко видим скачки, прыжки и беготню, особенно у молодых, более возбудимых субъектов. Непроизвольные и даже бессознательные движения, ускорение кровообращения, усиление дыхания,—одним словом, мгновенное увеличение всех жизненных сил несомненно доказывает, что под влиянием удовольствия по всему организму обильно разлилась столь полезная для функций питания сила, которую мы называем, не зная её сущности, «жизненной энергией».

Таким образом удовольствие способно возбудить жизненную энергию, желание жить и проявлять свою деятельность. Поэтому развлечения составляют необходимый элемент нашей жизни, служат одним из способов сохранения нашего духовного и физического здоровья.

Основываясь на всем вышесказанном, мы можем причислить к развлечениям только то, что способно нас заинтересовать, доставить нам удовольствие, не затрудняя нас и возбуждая в нас жизнерадостное настроение духа.

Потребность в развлечениях составляет естественную потребность человека, которая проявляется на самой низшей ступени умственного развития. Поэтому мы должны думать, что эта потребность не может одинаково удовлетворяться у народов, стоящих на различных ступенях цивилизации. У диких народов эта потребность должна удовлетворяться иначе, нежели у цивилизованных. Неистовая пляска и нестройная музыка дикарей сильно отличается от гармонической музыки и грациозных танцев цивилизованных людей. Истязание пленных, которое доставляет удовольствие дикарю, заставляет с содроганием отворачиваться цивилизованного человека. Кровавый бой быков, вызывающий восторг невежественной толпы, заставляет страдать интеллигентного человека. Вообще с развитием цивилизации развлечения мало-помалу приобретают иной характер. Они теряют отпечаток дикости, жестокости и принимают более человечный и мягкий оттенок. Кроме того, они начинают приобретать ясный отпечаток гармонии и красоты. Нестройная музыка дикаря перестаёт развлекать цивилизованного человека. Последнего может удовлетворить только гармоническая музыка. Неистовые пляски дикарей, с их безобразными кривляниями заменяются более красивыми и грациозными движениями танцев цивилизованных людей. Кровавый бой быков и публичная казнь преступников или пленных не находят себе сторонников в цивилизованном обществе, потому что представляют из себя жестокость. против которой протестует гуманное чувство цивилизованного человека. Кто из цивилизованных людей мог бы смотреть без содрогания на ту казнь казаков, которая изображена Гоголем? Кто из цивилизованных людей не убежал бы с ужасом, услыхав хруст перебиваемых костей? Кто изь просветленных человеческими чувствами не ощущал ужаса и отвращения, читая описание казни Мато в «Соламбо» Флобера? А между тем невежественная толпа видела в этом одно только развлечение. И само собою понятно, что подобные развлечения могли только способствовать огрубению нравов невежественной толпы, заглушать её более человечные чувства. Поэтому при выборе развлечений для народа следует быть очень осторожным и выбирать такие, которые облагораживают человека и делают его лучше и гуманнее. Это же условие необходимо соблюдать при выборе развлечении для детей. Развлечения должны не только доставлять удовольствие детям, но и служить воспитательным средством, которое может упрочить в детях лучшие чувства и наклонности.

II.

Обыкновенно под детскими развлечениями подразумевают только одни игры. Но кроме игр существуют и другие развлечения, которые служат для того, чтобы занять время детей, избавить их от скуки, от томительного безделья, и которыми дети занимаются не для производства полезного труда, но исключительно для получения удовольствия. В детских играх также необходимо присутствие всех вышеупомянутых элементов, присущих развлечениям вообще: удовольствие, легкость и разнообразие. Поэтому игры мы должны не отделять от других развлечений, но соединить их в одну группу под общим названием развлечений, подразумевая под этим такую деятельность, которая служит главным образом для того, чтобы получить как можно больше удовольствия.

Разница между собственно играми и другими развлечениями состоит в следующем. Под игрой часто подразумевают такое действие, которое совершается нарочно, в подражание чему-нибудь. Дети играют в лошадки, в прятки, в солдаты, нарочно ходят друг к другу в гости,—словом нарочно подражают тому, что в жизни делается в правду. При игре никто не верит, что это правда, но все знают, что это делается нарочно. Игра—это своего рода обман, который составляет необходимый элемент этого рода развлечений. Во время игры самообман обязательно должен поддерживаться всеми участвующими. Если кто-нибудь вздумает разрушить иллюзию, то игра теряет свой интерес и расстраивается. Это значение самообмана в детской игре очень характерно обрисовал Л. Толстой в своей повести «Детство, отрочество и юность».

Он говорит, что после охоты и обеда в лесу дети отправились играть на лужайку. Играли в Робинзона. Володя, который сначала не хотел играть, а потом согласился, вел себя таким образом, что разрушал все очарование игры.

«Снисхождение Володи,—говорит Николинька,—доставило нам очень мало удовольствия; напротив, его ленивый и скучный вид разрушал все очарование игры. Когда мы сели на землю и, воображая, что плывем на рыбную ловлю, изо всех сил начали грести, Володя сидел сложа руки и в позе, не имеющей ничего схожего с позой рыболова. Я заметил ему это, но он отвечал, что от того, что мы будем больше или меньше махать руками, мы ничего не выиграем и не проиграем, и всё же далеко не уедем. Я невольно согласился с ним. Когда, воображая, что я иду на охоту, с палкой на плече, я отправился в лес. Володя лёг на спину, закинув руки под голову, и сказал мне, что будто бы и он ходил. Такие шутки и слова, охлаждая нас в игре, были крайне неприятны, тем более, что нельзя было в душе не согласиться, что Володя поступает благоразумно.

«Я сам знаю, что из палки не только что убить птицу, но и выстрелить никак нельзя. Это игра. Коли так рассуждать, то и на стульях ездить нельзя, а Володя, я думаю, сам помнит, как в долгие зимние вечера мы покрывали кресло платками, делали из него коляску, один садился кучером, другой лакеем, девочки в середину, три стула были тройка лошадей, и мы отправлялись в дорогу. И какие разные приключения случались в этой дороге! и как весело проходили вечера!.. Если судить по-настоящему, то игры никакой не будет. А игры не будет, что же тогда останется»?

Эта выписка нам показывает какое значение имеет самообман в игре. Все участвующие необходимо должны поддерживать одну иллюзию для того. чтобы игра доставила удовольствие. В противном случае игра перестаёт занимать и участвующим становится скучно. Игры тогда больше не существует, а выступает на сцену действительность.

Самообман составляет необходимую принадлежность очень многих детских игр, но не всех. Он свойствен исключительно тем играм, которые представляют из себя подражание чему-либо, напр., кошка и мышка, волк и овцы, игра в зверей, в птиц, в лошадки, ходить в гости и проч. Если же мы возьмем игру в мяч, в волан и проч., то в этих случаях самообман не нужен.

Вторым существенным элементом собственно игр мы должны признать деятельное участие всех. Каждый участвующий в игре обязательно должен что-нибудь делать. Игра в прятки, в лошадки, в гости, в Робинзона—всё это требует деятельного участия всех играющих.

Эти два элемента—соглашение всех участвующих на самообман и деятельная их роль — отличают собственно игры от других развлечений. Самообман в других развлечениях не представляет из себя такого необходимого элемента. Музыка и танцы служат нам развлечением и самообман здесь вовсе не нужен, чтобы получить удовольствие. Хорошая музыка, прогулка в лодке или верхом—всё это не требует самообмана, всё это действительность, доставляющая нам удовольствие. Но и в этого рода развлечениях бывают такие, где нужен самообман, напр., в театральных зрелищах. Мы идём в театр с убеждением, что все нами видимое на сцене не правда, а одно только представление. Но иллюзия бывает иногда до того полна, что мы забываем про обман и смотрим на представление, как на действительность. Но здесь самообман не условный, но невольный.

Отсутствие обязательного участия всех также представляет отличительную черту развлечений собственно игр. При других развлечениях участвующие могут играть совершенно пассивную роль. Напр., общество собралось послушать знаменитого рассказчика, певца, музыканта. Во всех этих случаях все присутствующие, за исключением последних лиц, играют чисто пассивную роль. Но есть и такие развлечения, в которых все принимают более или менее активную роль, напр., загородная прогулка, танцы, хоровое пение и проч.

Из всего вышесказанного очевидно, что игры и другие развлечения нельзя резко разграничить между собой. Между ними существует значительное сходство и несущественное различие. Поэтому мы имеем полное основание соединить их в одну группу под общим названием развлечений.

Все развлечения мы можем разделить на три группы: 1) развлечения, служащие главным образом к удовлетворению нашей духовной деятельности; 2) развлечения, удовлетворяющие преимущественно нашей потребности в физической деятельности; 3) смешанные, в которых играют приблизительно равную роль и физические и психические силы.

К развлечениям первого разряда мы должны причислить: музыку, пение, театральные зрелища, чтение интересных книг, слушание интересных рассказов, осмотры картинных галерей, выставок, музеев, созерцание природы, научные игры и забавы.

Ко второй категории развлечений мы можем причислить все игры, которые способствуют развитию физической силы и ловкости: мяч, волан, крокет, бег в перегонки, перепрыгивание через барьер и проч. К этого рода развлечениям мы должны также причислить езду верхом, на лодках, на велосипедах, бег на коньках, танцы.

Но между этими двумя разрядами не существует резкого различия. К первой категории принадлежат и такие, в которых физическое упражнение составляет довольно существенную роль. Напр., научные экскурсии и путешествия необходимо заключают в себе физические упражнения. Но в этой категории всё-таки есть такие развлечения, в которых совсем нет физических упражнений, напр., театральные зрелища, слушание музыки, пения, интересного чтения. Что касается до второй категории, то мы не найдём ни одного развлечения, в котором не принимали бы участия наши духовные способности. Даже простой бег или прыжок не могут обойтись без их участия. Во время бега мы должны обращать внимание на путь, который нам предстоит; делая прыжок, мы мысленно измеряем то пространство, которое должны перепрыгнуть, соображаем на основании прежнего опыта, хватит ли у нас физических сил для такого прыжка. Вообще, во второй категории развлечений мы не найдём ни одного, которое не упражняло бы наших духовных способностей, и к ней мы причисляем такие, в которых физическая деятельность преобладает над психической.

В третью категорию входят все игры, в которых наши физические и психические способности принимают заметное участие: игра в Робинзона, в птичник, в короля и проч.

Мы не будем здесь вдаваться в рассмотрение вообще всех развлечений, так как это не входит в программу нашей задачи, и после этих общих замечаний займемся подробным разбором только детских развлечений.

III.

Детские развлечения имеют ту же цель, как и развлечения взрослых: удовлетворить потребность в деятельности, прогнать скуку, доставить удовольствие и возбудить жизнерадостное настроение духа.

Жизнерадостное настроение духа для ребёнка нужно ещё более, нежели для взрослого.

«Дурное расположение духа, — говорит Гюйо (Воспитание и наследственность),—есть противо-общественное и в тоже время угнетающее нравственное состояние. Это состояние в высшей степени сложно, упорно, и чем раньше ребёнок научится побеждать его, тем лучше. Злобу, нетерпение и тому подобные острые болезни духа победить легко, но при частом повторении они оставляют за собой особую мрачную атмосферу, проявляются на тысячу ладов и из неё выйти весьма трудно. Эта атмосфера и есть дурное расположение духа. Ребёнок, неумело задергиваемый на каждом шагу и по всякому поводу, съёживается и уходит в себя, в свою неопределенную грусть, а в результате из него образуется несчастный, слабый, легко обескураживаемый человек. Дурное состояние духа содержит в зародыше бедствия неуравновешенных натур, тинами которых переполнена современная характеристика. Поэтому нужно приучать детей к веселью, к прочному и хорошему расположению духа, свойственному людям, которые ничего не имеют в сердце и ни в чем не упрекают себя или других. У ребёнка, выросшего в атмосфере любви и веселья, образуется такой запас этого последнего, который годится ему на всю последующую жизнь. Счастливый ребёнок красивее, любезнее и искреннее других. Вид его открытой улыбки радует и трогает, как открытие новой истины».

Таким образом, по мнению Гюйо, поддержание светлого настроения духа у детей составляет одну из задач воспитания.

Лагранж также указывает на значение удовольствия для детей. Он говорит, что каждая мать, кормя ребёнка грудью, старается заставить его посмеяться, так как после этого ребёнок делается розовее, свежее и оживленнее. Когда ребёнок подрастает, то у него развивается инстинкт удовольствий, который проявляется при всяком удобном случае. Холод, снег, брызги воды в лицо, толчки, падение—всё это заставляет ребёнка смеяться. Радость ещё более необходима ребёнку, нежели взрослому, у которого есть другие поводы к возбуждению нервного импульса: сильное волнение мужества, негодование, порывы восхищения, энтузиазма. У ребёнка этого нет и он нуждается в веселье, как растение в свете. Ребёнок, лишенный удовольствий, гаснет. Скука не совсем то же, что печаль, но влияние обеих одинаково, разница только в силе. Печальные ощущения замедляют жизненные процессы и сердцебиение, стягивают грудь тем тяжелым стеснением, которое называется тоской. Скорбь, как и скука, понижает деятельность органов. Скука оказывает такое же вредное влияние на питание, как и печаль. Скука такое состояние духа, которое происходит от недостатка мозговой деятельности. Если радость тотчас же даёт чувствовать благодетельное последствие обильного распространения нервного импульса на всех жизненных функциях, то скука задерживает в мозговых клетках эту благодетельную энергию, подкрепляющую все органы. Когда мозг находится в оцепенении и изнеможении, то органическая жизнь кажется как будто уменьшившеюся, она понижается до самых ничтожных размеров. Нервный импульс остаётся заключенным в мозговых клетках за недостатком возбудителя, который способен его оттуда вызвать. Недостаток мозгового возбуждения ведет за собой умственное и физическое оцепенение. Живое существо, находящееся в таком мрачном расслаблении от недостатка мозгового возбуждения, обладает богатым запасом энергии. Но это жизненное богатство находится вне его власти, заперто в мозговых клетках в ожидании какого-нибудь мозгового впечатления, свободного разбить задерживающие его оковы. Ребёнок, лишенный всякой радости, представляет печальную картину. Вид его настолько напоминает вид больного, что почти всегда стараются объяснить его функциональные расстройства болезненным состоянием. А между тем видимая болезненность представляет из себя ничто иное, как физическое явление скуки. Такой ребёнок, которого в предположении малокровия и врожденной слабости, пичкают железом или хиной, для восстановления всех признаков здоровья нуждается лишь в нравственной реакции, способной разбить оцепенение его нервных центров.

Следовательно, и Лагранж признает удовольствие необходимым условием сохранения здоровья ребёнка. И едва ли мы решимся это опровергать, если вспомним, что веселые люди в большинстве случаев отличаются хорошим здоровьем. Поэтому при выборе развлечений для детей мы обязательно должны обращать внимание, чтобы развлечение доставляло им удовольствие. «Радость и забавы в такой же мере необходимы молодым людям, как еда и питье. Этим обусловливается и здоровье их»,—говорит Лютер.

Детские развлечения должны иметь воспитательное значение. Все то, что дети видят, слышат, проделывают сами, более или менее отражается на их душевных или физических свойствах. Ребёнок присутствует на жестоких зрелищах, на драках, казнях, при истязании людей или животных. Уже одно созерцание всего этого, вследствие способности к подражанию, создаёт у него наклонность повторять те же самые действия. Он начинает забавляться тем, что мучает животных или своих более слабых товарищей, и таким образом упрочивается дурная наклонность.

В числе бурсацких типов Помяловский нарисовал Сатану, прозванного так за его характер. В бурсе, в виде развлечений, занимались тем, что дразнили товарищей, особенно тех, кто послабее, и новичков. Трое или четверо бурсаков соглашались кого нибудь дразнить и начинали приставать к своей жертве. Сначала над ней насмехались и ругали её, потом начинались подщипыванья, наконец дело кончалось тычками, смазями, плюходействием. Задача этих развлечений состояла в том, чтобы довести свою жертву до бешенства и слез. Когда цель достигалась, мучители с хохотом бросали свою жертву, которую часто доводили до самозабвения и остервенения. Сатана всегда принимал деятельное участие в развлечениях этого рода. Он решался дразнить даже тех, кто был сильнее его. Назойливее и неотвязчивее Сатаны трудно было что-нибудь представить. Иногда он систематично привязывался с утра до вечера в продолжении трёх дней и более, не давая ни минуты покоя.

Несомненно, такая наклонность Сатаны была до известной степени врожденной, но бурсацкие обычаи и товарищи способствовали её развитию. Очень может быть, начало было положено тем, что самого Сатану, как новичка, товарищи дразнили до бешенства. Затем он сам начал пользоваться таким развлечением и развил врожденную наклонность до вышеупомянутых размеров.

Выше мы разделили развлечения на три категории: 1) удовлетворяющие исключительно нашей потребности в психической деятельности; 2) удовлетворяющие преимущественно нашу потребность в физической деятельности; 3) смешанные.

Какие из этих развлечений наиболее пригодны для детей?

Несомненно, развлечения детей младшего и старшего возраста до известной степени должны различаться между собой. Наблюдая детей разного возраста, мы видим, что дети младшего возраста отличаются от детей старшего своей чрезмерной физической подвижностью и слабым развитием психических свойств. Трёх-четырёхлетний ребёнок постоянно находится в движении, что-нибудь трогает, берёт, бросает, спрашивает, беспрерывно меняет свои занятия, неспособен долго сосредоточивать своё внимание и рассуждать. Он весь отдается мимолетным впечатлениям.

Ребёнок шести-семи лет представляет нечто иное. Он может более сосредоточить своё внимание и способен составить суждение на основании своего прежнего опыта. А десяти-двенадцатилетний ребёнок настолько расширяет свой умственный кругозор, что его перестаёт занимать многое, что занимает ребёнка младшего возраста, и первый не находит никакого интереса в том, что для последнего составляет неиссякаемый источник удовольствия.

Какое значение имеет умственное развитие и возраст в получении удовольствий, показывает нам следующий рассказ одной дамы, приведенный у Пере. Этот рассказ касается развития эстетического чувства, но он может послужить и для нашей цели.

До пяти лет эта дама не понимала красоты предметов. О цветах она имела представление, что они бывают различного цвета и хорошо пахнут. Она думала, что цветы служат для того, чтобы растирать их между пальцами, обрывать лепестки и пускать их на воздух. Она знала, что существует колючий чертополох и лицемерная крапива. Пяти лет она начала ходить в школу и полюбила слушать пение за звуки, за размер, за слова, которые она понимала на свой лад. В школе она скоро обнаружила наклонность к стихам и таким произведениям, где шла речь о соловье, о веселых коноплянках, о деревьях, о полевых удовольствиях и работах. Её воображение олицетворяло все. Облака ей казались душами умерших. Она следила за ними глазами, видела в них формы животных и людей и оставалась в мечтательном настроении после их рассеяния. Вместе с родителями она часто гуляла по прекрасному парку, где занималась составлением коллекций из растений и бабочек. Она особенно любила цветы. Ей было жаль,что кошки и собаки не окрашены в розовый цвет. Отец сообщал детям многое из естественных наук, а мать, очень чувствительная и сострадательная ко всем слабым, обездоленным и страждущим, учила своим примером сочувствию природе и сердечному к ней отношению. Дети приручали несчастных заброшенных собак; зимой мать на подоконниках оставляла крошки для птиц. Дети любили самые скромные цветы и не могли хладнокровно видеть, когда другие дети мучили муху или жука. Когда чтение и уроки увеличили круг её знаний, то явления природы сделались более прекрасными в её глазах. Она примешивала к ним воспоминания из священной истории. В камышах бывшего пруда ей представлялся Моисей, вид крестьян в поле напоминал трогательную историю Иосифа и доброту кроткой Руфи. мало-помалу она начала понимать то дивное волнение, которое начало пробуждать у неё у взрослой далекий горизонт.

Несомненно, что для этой дамы развлечения должны были изменяться сообразно с расширением её умственного кругозора.

На бесполезность для детей развлечений, не соответствующих их духовным и физическим силам, указывает также следующий рассказ, приведенный у Пере.

Один девятилетний мальчик, которого повели в горы с целью доставить ему эстетическое наслаждение, в своем письме к матери пишет об ослах, которые вперед идут слишком тихо, а назад слишком быстро и не слушаются, о завтраке, о хорошем аппетите, возбужденном прогулкой, о выбранном для завтрака лужке, который издали был зелен и красив, а вблизи оказался покрытым коротенькой зелено-серой травой, колючими растениями и очень твердыми и скверными голышами. Он говорит, что все прекрасно, но скучно, потому что постоянно нужно было идти вперед, не останавливаясь. «Можно было бы здесь устроить очень интересные игры, кататься на неопасных спусках, гоняться за ящерицами, кузнечиками, бабочками. Тут было много синих аргусов и ночных бабочек»,—говорит он. Он рассказывает, что имел храбрость посмотреть в пропасть, чего не посмел сделать его старший брат. Он рассуждает, что если гора Беда не так красива, как кажется, то де стоит торопиться идти, утомляться, не позволять играть и т. д.

Это письмо нам показывает, что ребёнку предлагают такое развлечение, которое ему совершенно не по силам. Его заставляют наслаждаться красотами природы, а он мечтает о беготне, игре, ловле бабочек, еде—вообще о таких удовольствиях, которые более свойственны его возрасту, и негодует, что не исполняют его желаний.

У Тэна мы находим также рассказ, который доказывает, что развлечение должно соответствовать духовным и физическим силам ребёнка.

«По прошествии тридцати лет,—говорит Тэн,—я черта за чертой припоминаю вид театра, куда меня привели в первый раз. С третьего яруса зала казалась мне чудовищным колодцем, совершенно красным и пламенеющим, с муравейником голов. Совершенно внизу, направо, на узкий помост вошли двое мужчин и одна женщина, вышли и опять вошли, жестикулировали и казались мне двигающимися куклами. К моему великому удивлению одна из этих кукол стала на колени, поцеловала руку дамы и потом скрылась за ширмами. Другая, которая вошла, казалась сердитой и подняла руки. Мне было семь лет и я ничего не мог понять, но колодец бархатномалинового цвета был так набит народом, так золотист и светел, что через четверть часа я был как пьяный и заснул» (Об уме и познании).

Пере, говоря об отсутствии у детей способности владеть своими чувствами, замечает: «В силу этих же причин и многих других, дети должны быть жалкими ценителями искусств. Чтобы хорошо прочувствовать эстетическое произведение нужно уметь его истолковать, т. е. анализировать различные его части и сравнить выраженное с тем идеалом, который преследовал артист. Всё это предполагает силу настойчиво отвлекать мысли и чувства и, что всего труднее, силу отвлекаться от своей личности, чтобы стать на место другой. Вот почему наиболее личные существа, я не говорю только о детях и женщинах, часто менее всего способны оцепить картину или литературное произведение».

Эти примеры нам показывают, как неразумно поступают родители, заставляя детей принимать участие в развлечениях взрослых. Часто можно видеть в онире, в театре семи-восьмилетних крошек. Что могут такие дети понять в онире «Демон» или в драме «Отелло», доказывает вышеприведенный рассказ Тэна. У детей не хватает физических и духовных сил для восприятия подобных впечатлений. Их внимание не может выдержать того продолжительного напряжения, которое необходимо для улавливания общего впечатления, и их ум не в состоянии осмыслить драму или ониру. Если у них и останутся впечатления, то совершенно бессвязные, отрывочные, вроде тех, которые описал Тэн. И из-за таких результатов заставить ребёнка просидеть несколько часов в душном театре! Это может сделать одно только наше неразумие. Из таких развлечений ребёнок не выносит никаких прочных впечатлений. Они ему не приносят никакой пользы в умственном отношении и большой вред в физическом. Особенно впечатлительные дети возвращаются домой после ониры или театра с расстроенной нервной системой, не спят целую ночь и в продолжении нескольких дней остаются в ненормальном состоянии. Если подобные случаи повторяются часто, то из ребёнка вырастает нервный субъект. Кроме того, уже одно пребывание в продолжении нескольких часов в душном театре должно вредно действовать на организм ребёнка, который особенно, восприимчив ко всяким вредным влияниям. Если к этому прибавить, что ребёнку приходится ложиться спать не в обыкновенный час и что этим нарушаются его привычки, то нам придётся признать такого рода развлечения не только для него бесполезными, но даже прямо вредными. Поэтому до известного возраста дети совсем не должны участвовать в тех развлечениях, которые доступны пониманию только взрослых.

Выше мы сказали, что развлечения должны соответствовать физическим и духовным силам ребёнка. Мы сочли себя в праве упомянуть о физических силах, так как для продолжительного бдения и напряженного внимания они необходимы. Человек должен обладать не только умственным развитием, но и известным запасом физических сил, чтобы в продолжении нескольких часов напряженно следить за происходящим на сцене. Так как запас (физических сил у ребёнка ничтожен, то в результате получается то, о чем рассказывает Тэн: ребёнок засыпает вследствие умственного и (физического утомления. Если этого не происходит, то он возвращается домой с сильно расстроенной нервной системой.

У детей младшего возраста, приблизительно лет до десяти, душевные свойства так мало развиты, что они с трудом усваивают многое, да и то на непродолжительное время, тогда как в более позднем возрасте усвоить это для них не составит особенного труда. Поэтому для детей этого возраста мы должны признать в качестве развлечений главным образом игрушки и игры т. е. такие развлечения которые требуют незначительного умственного напряжения.

по-настоящему можно сказать, что для ребёнка младшего возраста все представляется игрой и развлечением и вместе с тем наукой. Ему все ново, занимательно, достойно внимания. Маленький ребёнок способен забавляться клочком бумаги, щепкой, крышкой от самовара и делать из этого занимательную игрушку. Вместе с тем он приобретает познание о природе вещей. Поэтому изобретать для таких детей развлечения, выходящие из пределов обыденной жизни, совершенно излишне. Им надо предоставить полную свободу забавляться самыми обыкновенными предметами, с которыми они вместе с тем знакомятся. Зачем везти шестилетнего ребёнка в театр или ониру, когда постройка карточного домика доставит ему неизмеримо больше удовольствия и пользы? Зачем водить его в отдаленные прогулки, когда ближайший садик или лесок доставит ему то же удовольствие, не утомляя.

Говоря, что ребёнку младшего возраста не нужны развлечения, требующие умственного напряжение, мы вовсе не хотим сказать, что его игры не могут быть распределены в известном порядке, который принесет ему пользу в умственном и физическом отношении. Насколько благотворно может действовать на развитие ребёнка известная систематизация развлечений доказывает следующий случай, рассказанный Пере.

Ему пришлось видеть семилетнего ребёнка, который до шести лет показывал необычайную способность сосредоточивать своё внимание и судить о самых простых вещах. Его воспитательница воспользовалась его склонностью к рыбной ловле и начала её развивать, упражняя все его способности по отношению к этому предмету. В несколько месяцев ей удалось достигнуть того, что ребёнок полюбил своё занятие и начал внимательно относиться не только к тому, что связано с рыбной ловлей, но и ко множеству других вещей, которых он прежде не замечал. Если приписать такой прогресс особенному развитию мозга, говорит Пере, то во всяком случае нельзя отрицать того, что упражнение, способное ускорить это развитие, также имело некоторое влияние».

Игры детей младшего возраста до известной степени должны быть систематизированы. При помощи игр мы можем способствовать развитию их духовных способностей и телесных свойств. Самое удовольствие, которое игры доставляют детям, служит источником возникновения идей, так как возбуждает нервную энергию. «Мы должны более сохранять то, что помогает нервной энергии и её поддерживает, говорит Бэн. Тяжелые страсти, напр.,страх, имеют скорее подавляющее нежели возбуждающее действие на память. Один маленький мальчик, трёх с половиною лет, лучше распознавал цветы, цифры и буквы, когда его спрашивали с ласковым видом и с улыбкой. Если же его принимались спрашивать с серьезным видом, то он устремлял глаза на спрашивающего и начинал бормотать вкривь и вкось, хотя и не был застенчив».

Выше мы уже указывали на гигиеническое значение веселья для ребёнка. Так как игры служат для того, чтобы доставить ребёнку удовольствие, то они наиболее способны сохранить его духовное и физическое здоровье, способствуя вместе с тем его развитию.

«Что игры чаще всего сопровождаются наблюдением, дают ход уму, любопытству и даже эстетическому чувству,—говорит Пере,—в этом не может быть сомнения. Но в эпоху добровольного и всестороннего познавания главным двигателем и целью игр является удовольствие».

При помощи игр мы можем воспитывать ребёнка, воспитывать его ум, волю, соображение, воображение, развивать его внешние чувства, доставляя ему удовольствие и сохраняя его жизнерадостное настроение духа. И такое воспитание мы должны начать с того момента, когда у ребёнка только что пробудилось сознание и он начинает интересоваться внешним миром. Только игры должны сообразоваться с возрастом ребёнка и быть доступными его пониманию.

При выборе игрушек и игр для детей следует принять за правило, что чем моложе ребёнок, тем меньшее количество игрушек и игр должно находиться в его распоряжении. Зачем ребёнка младшего возраста снабжать замысловатыми и разнообразными игрушками, зачем учить сложным играм, когда ему надо узнать и запомнить множество вещей из обыденной жизни? Для него все, что он видит и слышит, все, что его окружает, так ново и интересно, что нет никакой надобности для его развлечения изобретать что-нибудь чрезвычайное и выходящее из ряду вон.

Прейер, говоря о детских играх (Душа ребёнка), также замечает, что не следует заваливать ребёнка игрушками. Он указывает на то, что дети бедных родителей довольствуются произведениями природы и обломками игрушек богатых детей, а последние получают в своё распоряжение массу разнообразных, дорогих и сложных игрушек. Но от последнего выигрывает не ребёнок, но игрушечная торговля. Дитя, имеющее слишком много игрушек, легко делается рассеянным и равнодушным, но не бывает веселее крестьянского мальчугана, у которого мало игрушек. Для регулирования мозговой деятельности в первые годы необходимо тщательно выбирать игрушки. Полезнее выбрать незначительное количество понятных игрушек, нежели снабжать ребёнка без разбора и критики различными пёстрыми, шумящими, ломкими и скоро портящимися игрушками. Ребёнок не должен делаться рассеянным, его духовные силы не должны раздробляться. Он должен рано начать упражняться в том, чтобы уметь самостоятельно и продолжительное время направлять своё внимание на известный предмет. Этому он гораздо лучше научится при продолжительном занятии двумя играми, чем при быстрой смене многих. Быстрая смена легко производит путаницу и пресыщенность, отнимая способность наивно радоваться простому и не изысканному.

Подтверждение этих соображений Прейера мы находим в вышеприведенном случае Пере, когда воспитательница воспользовалась только одним развлечением—рыбной ловлей, чтобы развить внимание ребёнка, и достигла замечательных результатов.

Таким образом ребёнка младшего возраста мы не должны снабжать многочисленными и разнообразными игрушками, не должны учить многим играм, но довольствоваться незначительным количеством игрушек и игр, которые дают простор детской самодеятельности. Эти же игрушки и игры могут служить средством для развития духовных способностей ребёнка.

Здесь вполне уместно указать на весь вред обычного устройства рождественских елок и на необходимость их изменения для блага детей. Для характеристики настоящего устройства елок приводим следующие размышления одной дамы перед праздником, которые заимствованы нами из современной литературы.

«Сколько дела, сколько дела! — прошептала Нина Павловна и повернулась на бок.—Когда все успеть? Завтра Рождество, все будет заперто, для елки почти ничего не куплено, а елка уж двадцать седьмого!.. Вчера почти весь день ушел на искание игрушек и выбор подарков. Ах, эти праздники! Сколько забот! Сколько трат!.. Одни игрушки сколько будут стоить. Кате непременно хочется поющую куклу, как у Маши Смирновой... Нина Павловна была во всех игрушечных магазинах и не нашла. Машина кукла поёт какую-то шансонетку и в то же время задорно машет руками. Кате это очень нравится. В magasin étranger есть почти такая же, но семьдесят пять рублей!— И поёт так, что не разберёшь ни слов, ни мотива!.. Нина Павловна не решилась купить. Семьдесят пять рублей на одну игрушку!.. Положим, Катя любимица отца и он для неё ничего не пожалеет, но теперь слишком много других трат... Надо же и Мише подарить что-нибудь. А чужим детям!?— Завтра елка у Кремневых... П Катя и Миша, наверное, получат хорошие подарки... Значит надо будет отдарить. А Кремневых четверо: две девочки и два мальчика. У них от игрушек обе детские ломятся. Чего-чего только нет: и заводной баран в натуральную величину, и говорящие куклы, и куклы танцующие, и велосипеды новейших систем, и телефон... Что подарить таким избалованным детям?»

Да, действительно, что можно подарить таким избалованным детям и какие игрушки могут доставить удовольствие таким пресыщенным детям? Детский праздник—елка, благодаря стремлению родителей превзойти друг друга в роскоши и щедрости, превращается в выставку дорогих игрушек и даёт детям повод завистливо посматривать на игрушки своих товарищей, сравнивать и оценивать их. Благодаря обычаю дарить на елку дорогие игрушки, у детей скопляется масса дорогих, разнообразных, интересных и вместе с тем бесполезных игрушек. Из этих игрушек можно было бы извлечь большую пользу, если бы их было не так много. Изобилие игрушек развивает пресыщенность. Самые интересные игрушки перестают занимать ребёнка и он дарит их мимолетным вниманием.

Было бы очень желательно изменить существующий обычай превращать детскую елку в арену соревнования родителей в роскоши и дороговизне. Елка должна быть детским праздником не потому, что там дают дорогие игрушки, которые составляют предмет гордости и зависти детей, но потому, что детям весело собраться поплясать вокруг красивой елки. Желательно было бы, чтобы детям дарили на елке только самые простые предметы, которые могут пригодиться и в обыденной жизни: бумагу, карандаши, перочинные ножички и проч., предоставляя выбор и покупку игрушек исключительно родителям. Игрушки должны иметь воспитательное значение. Но какое воспитательное значение они могут иметь, если ребёнку на одной елке подарят заводного медведя, на другой танцующую куклу, на третьей орган, там велосипед, клоунов и т. д. без конца? Ребёнок не в состоянии разобраться со всей массой таких игрушек и беспорядочно переходит от заводного медведя к велосипеду, от велосипеда к танцующей кукле, от танцующей куклы к клоуну. И всё это делается мимоходом, поверхностно. Ребёнку скоро надоедают все игрушки, хотя он с ними мало познакомился и каждая игрушка в отдельности могла бы занять его гораздо более продолжительное время и с большей пользой, нежели занимают теперь все вместе. Вообще господствующий обычай дарить детям на елку дорогие игрушки следует признать в высшей степени вредным для духовного здоровья детей. Детские ломятся от игрушек, которые не только бесполезны, но даже вредны, потому что разрушают духовное здоровье ребёнка.

Если игрушки покупают родители, руководствуясь известной системой, то они приносят ребёнку пользу. Но какую пользу может извлечь ребёнок, если при выборе подарка на елку покупают игрушку, которая отличается или дороговизной или тем, что у ребёнка её нет? Какое воспитательное значение могут иметь целые детские подобных игрушек?

V.

Если мы хотим систематизировать игры ребёнка таким образом, чтобы они доставили ему удовольствие, способствуя вместе с тем его развитию, то, войдя в игрушечный магазин, мы можем очутиться в большом затруднении, не зная, что выбрать. Существует, по-видимому, немало игр и игрушек, которые должны быть полезны и интересны для детей. Надо сознаться, что выбор в этом случае действительно затруднителен. Чтобы его облегчить, мы должны сообразоваться с индивидуальностью ребёнка, с его возрастом и с его природными склонностями, которыми следует воспользоваться, чтобы при воспитании получить хорошие результаты. Один ребёнок проявляет особенный интерес к животным, другой— к различного рода постройкам, третий—к шумным играм в обществе других детей и т. д. С нашей стороны было бы большой ошибкой дать первому материал для постройки, а второму—игрушки животных. Этим мы отняли бы у детей прекрасный способ развить свои душевные свойства при помощи интересных для них занятий. Дав первому игрушки животных, а второму материал для постройки, мы можем воспользоваться этими играми для всестороннего развития ребёнка. Сообразоваться со склонностями составляет необходимое условие при выборе игрушек и игр для детей всех возрастов.

Вторым необходимым условием мы должны поставить сознательное отношение ребёнка к игрушке или игре. Он не должен забавляться ими совершенно машинально, но сознавать их назначение и цель, насколько это доступно его развитию. Возьмем, напр., игрушки, представляющие различных животных. С нашей стороны было бы большой ошибкой накупить для четырёх-пятилетнего ребёнка множество разнообразных игрушек этого рода. Он был бы не в состоянии разобраться в такой массе материала. Гораздо разумнее купить несколько игрушек, изображающих тех животных, которых ребёнок видит на самом деле. Обладая такими игрушками, ребёнок скорее приобретёт настоящее представление о предметах, нежели в том случае, когда в его распоряжении находится множество никогда не виданных им животных. Имея лошадку с повозкой и кучером, ребёнок ясно представляет себе, что это такое и какое употребление можно сделать из этой игрушки. Ему приходится постоянно видеть таких лошадок на самом деле и самому на них ездить. Он знает, что лошадь бежит и везёт повозку и седоков. Сообразуясь с этим, он сажает куклу в повозку и тащит лошадку, чтобы она двигалась и тянула за собой повозку. Если же вместо лошади мы дадим ему слона или верблюда, которых он никогда не видал, то он о них не будет иметь такого ясного представления, какое у него существует относительно лошади, и они принесут ему гораздо меньше пользы. Само собою понятно, что с развитием умственных способностей можно покупать детям животных, о которых они только слышали или изображение которых видели на картинках. Но и в этом случае необходимо добиваться, чтобы ребёнок составил себе прежде ясное представление о тех игрушках, которые у него есть, а потом уже покупать новые. Таким образом будет постепенно расширяться умственный кругозор ребёнка.

Третьим необходимым условием при выборе игрушек и игр мы должны поставить самодеятельность детей. Мы должны выбирать такие игрушки и игры, которые дают пищу самодеятельности ребёнка. Это доставляет ему огромное удовольствие. Лошадка, которую можно запрягать и выпрягать, кукла, которую можно сажать и вынимать из повозки, доставляют детям гораздо больше удовольствия, нежели если всё это неподвижно соединено друг с другом. В первом случае игрушка привлекает внимание ребёнка более продолжительное время, нежели во втором, и он ею долго забавляется.

Руководствуясь этими тремя условиями, мы можем довольно успешно разобраться в многочисленных играх и игрушках для детей. Соблюдение этих условий будет нам на каждом шагу доказывать, что меньшее разнообразие игрушек и игр гораздо полезнее для детей, нежели большое их количество. Соблюдение этих же условий нас будет убеждать в необходимости сообразоваться с возрастом при выборе игрушек и игр. Игрушки и игры старшего возраста оказываются совершенно неподходящими для младшего. Хотя с другой стороны надо заметить, что если старшие дети снисходят к младшим и принимают их в свою игру, то последние с большей охотой играют со старшими, нежели со своими сверстниками. Но участие в игре старших доставляет удовольствие маленьким только тогда, если игра несложная. Сложная игра заставляет их скучать и четырёх-пятилетний ребёнок скорее предпочтёт забавляться песочком, нежели участвовать в мудреной игре более взрослых, игре, которая мало доступна его пониманию.

VI.

Если мы возьмем любой сборник игр, то нас поразит их разнообразие. Мы найдём в нем игры в зверей (волк и овцы, коршун и наседка с цыплятами, зверинец, птичник и пр.), в растения (мак, овес, грибы), подражание действиям взрослых (квартиры менять, в гости ходить, купцы, музыканты и пр.), игры с неживыми предметами (игра в колечко, в мяч, катать обруч), игры, которые служат преимущественно для развития скорости и ловкости (бес в перегонки, горелки, пятнашки, чехарда и пр.) и неподвижные игры (шашки, шахматы, лото). Кроме того, мы найдём ещё физические и химические забавы (танцующая змея, ветряная мельница, бумажный змей, мыльные пузыри и пр.).

Как мы уже выше сказали, игра не только должна доставлять удовольствие детям, но вместе с тем воспитывать и развивать их. Поэтому мы попытаемся здесь сделать оценку воспитательного и образовательного значения вышеупомянутых игр.

Игры в животных могут быть полезны для детей в том отношении, что знакомят их с нравами первых. Для того, чтобы дети могли уяснить себе сущность игры и отдаваться ей сознательно, следует предварительно им рассказать о тех животных, которых они хотят разыгрывать. Предварительный рассказ о тех животных, которых дети изображают, внесет более интереса в их игры и сообщит им некоторые сведения из естественной истории. Зная нравы животных, с которыми детей надо познакомить по картинкам или с живыми они при игре будут подражать им с большей верностью, нежели это делается теперь. Часто можно видеть, что дети отдаются игре в животных, имея только смутное представление о том, что они хотят изобразить, и наделяя животных такими свойствами, каких у них не имеется. При рассказе о животных, изображаемых детьми, надо сообщить им не только о тех их свойствах, которые представлены в игре, но и о тех, которые вообще характеризуют данное животное. Возьмем, напр., игру—кошка и мышка. Здесь главную роль играет ловкость, с которою кошка ловит мышь, и последняя от неё увертывается, а также симпатия, с которой дети стараются помочь мышке спастись от врага. В предварительном рассказе руководящий игрой должен не только привести примеры, характеризующие ловкость кошки, проворство мыши и сравнительную беззащитность последней, но и другие характерные черты животных. Руководящий игрой должен описать их образ жизни, принадлежность к различным классам животных, их нравы вообще. Такой предварительный рассказ, наверное, запомнится детьми на гораздо более продолжительное время, нежели тот же рассказ во время классного урока. Этот рассказ надо сообщить детям только один раз. В следующий раз они должны будут рассказывать уже сами. Таким образом дети легко приобретут полезное знание.

Игры в зверей всегда соединены с движением. Они развивают у детей сообразительность, быстроту, ловкость и способствуют развитию мускулов. Но надо сознаться, что игры в зверей содержат в себе примесь такого элемента, который вовсе нежелателен с воспитательной точки зрения.

В вышеупомянутой игре—кошка и мышка, кроме быстроты и ловкости, проявляется также хитрость, коварство и хищность животных. В игре «коршун» также явно обнаруживаются хищнические наклонности этой птицы, её жестокость и безжалостное отношение к цыплятам, отрываемым от матери. Игра «волк и овцы» носит на себе отпечаток жестокости, хитрости и наклонности к воровству.

Этот нежелательный элемент отчасти парализуется тем, что в эти игры входит также защита более слабого: мышку защищают все, овец—пастух, цыплят охраняет наседка. Следовательно, до известной степени эти игры могут способствовать развитию альтруистических чувств. Но принимая во внимание, что один из детей играет роль волка, коршуна, кошки и проч. и обязательно должен проявлять их непривлекательные свойства, на которых основана вся игра (хищность, хитрость), надо думать, что она может способствовать развитию этих свойств у ребёнка. Едва ли желательно получить такие результаты. Поэтому лучше было бы исключить из числа детских игр все те, где ребёнку приходится изображать непривлекательные качества животных: хищность, хитрость, наклонность к воровству, произвол по отношению к более слабым и проч., и оставить только те игры, которые не носят на себе отпечатка их диких инстинктов. И тогда останется довольно игр в животных, которые могут разнообразить другие игры: напр., игра в зверинец, в птичник. Едва ли стоит удерживать вышеупомянутые игры только потому, что они развивают у детей ловкость, сообразительность и быстроту. Эти свойства можно развивать при помощи других игр, которые не носят на себе отпечатка дурных инстинктов.

Что касается до игр в растения, то и они, по возможности, должны сопровождаться пояснительными рассказами, объясняющими свойства растений, их полезность для человека, климат, где они растут, и проч. В этого рода играх нет того хищнического? коварного элемента, который примешивается к некоторым играм в животные. Поэтому все эти игры более или менее пригодны для детей. Игр в растения сравнительно мало и так как они характеризуются относительным спокойствием и дают мало поводов к движению, которое составляет непреодолимую потребность детей, то ими можно разнообразить более шумные и подвижные игры, чтобы дать временный отдых детям, или заниматься ими, когда нет возможности устроить подвижную игру, напр., в дурную погоду в комнатах, чтобы не мешать занятиям взрослых.

Игры, подражающие действиям взрослых, представляют из себя самую большую группу. Чему только дети не подражают, играя. Они изображают носильщиков, солдат, разбойников, городовых, пьяных, воров, работников и хозяев, музыкантов, ходят в гости, строят дома, делают пироги, вообще подражают всему тому, что видят. И эта подражательная способность детей дала повод Коменскому высказать желание, чтобы игры и забавы были приноровлены к тому, чтобы изображать детям в действительности серьёзную сторону жизни и этим давать им некоторое представление о последней.

В детских подражательных играх отчетливо отражаются занятия взрослых, их поступки и их поведение. Если ребёнок растёт в столярной, то его самыми любимыми игрушками является столярное ремесло, а наиболее любимой игрой—строгание и выделка из дерева каких-нибудь предметов. Если ребёнок растёт в чиновной семье, то в его играх обнаруживается чиновный оттенок: он или его товарищи идут утром на службу и возвращаются домой к обеду. Точь-в-точь как это делают взрослые. Крестьянский ребёнок устраивает огород, делает маленькую соху, борону, а сын рыбака—лодку и сети. Словом, всюду и везде проявляется способность ребёнка к подражанию занятиям взрослых. Но его подражательная способность проявляется не только относительно занятий взрослых, но и относительно других их поступков. Он видит, что взрослые ходят друг к другу в гости, угощаются, пьют чай, вино, едят лакомства, возвращаются домой пьяными, и делает то же самое в виде игры. Он видит, что отец бьет мать, няня—ребёнка. Играя в мужа и жену, в няню и ребёнка он считает, что муж и няня обязаны бить жену и ребёнка. Ребёнок видит, что городовой, подбирая пьяного, надавал ему тумаков. Изображая городового, он сочтет себя обязанным бить играющего пьяного. Иначе игра не будет походить на действительность.

В силу способности к подражанию окружающая среда сильно отражается на детях и при помощи игр воспитывает в них различные нежелательные качества и развивает дикие инстинкты. Ребёнок видит, что отец бьет мать, и заводит такую же игру. Он бьет свою названную жену, так как убежден, что побои составляют необходимую принадлежность супружеской жизни. Сначала он это делает шутя, слегка, стараясь не причинять боли. Потом в сердитую минуту начинает бить больно и игра оканчивается слезами, а у ребёнка начинает развиваться потребность причинить страдание более слабому существу. Выросши, он будет или совершенно равнодушно относиться к страданиям избитой жены или чувствовать при этом злобную радость. Ведь он ещё в игре научился жестокости и состраданию нет места в его сердце. Чем, как не привычкой мучить животных, приобретенной с детства, можно объяснить жестокое обращение крестьян с домашними животными? Вспомним рассказ Кота-Мурлыки «Дубовая кора», вспомним этих плавающих в воде ободранных живьем лошадей, и мы должны будем сознаться, что такое зверство могут совершать только люди, привыкшие с детства к жестокому обращению с животными. С самого раннего детства нарастает дубовая кора на людях и задачу воспитания составляет устранение всего того, что способствует развитию жестоких наклонностей. Поэтому игры, которые составляют первую науку ребёнка и первое воспитательное средство, должны обращать на себя наше внимание. Особенно это можно сказать относительно подражательных игр. За подражательными играми надо следить и дурные заменять лучшими или видоизменять их так, чтобы уничтожалась нежелательная подробность, не уменьшая интереса детей к игре и не насилуя их. Возможность этого доказывается следующим случаем.

В одной семье дети, наслышавшись от родителей о поимке известного преступника, вздумали играть в тюрьму. Один из них изображал арестанта, которого остальные ловили и сажали в тюрьму. Арестант убегал и его снова ловили. Учителю не понравилось, что дети делают забаву из тюрьмы и он обратился к Фребелю за советом. Фребель, наблюдая за детьми, заметил, что им особенно нравилось заключать кого-нибудь в тюрьму и ловить его, когда он убегал. Фребелю пришло в голову, что гусеница, превращаясь в куколку, попадает как будто в тюрьму, из которой потом вылетает в виде бабочки, и он видоизменил игру в тюрьму в игру в бабочку. Последняя состоит в следующем. Дети отводят гусеницу в угол комнаты, завертывают её во что-нибудь и загораживают стульями. Когда все отходят, гусеница сбрасывает с себя покрывало и весело пускается летать по комнате. Дети стараются поймать бабочку, но она говорит, что она летит к цветам и принесет их им. Тут все дети превращаются в цветы и бабочка у каждого спрашивает его имя. Потом все принимаются плясать вокруг неё, говоря, что не причинят ей зла. Эта игра так понравилась детям, что они забыли про тюрьму. Таким образом был устранен нежелательный элемент в игре.

Кроме вышеупомянутых подражательных игр: игры в зверей, в цветы, подражание занятиям и поступкам взрослых, существуют игры с различными неживыми предметами: игра в мяч, в колечко, в бабки и проч. Эти игры способствуют развитию скорости, ловкости, сообразительности и внимания. Простейшие игры в мяч доступны даже маленьким детям, трёх-четырёх лет.

Как уже было выше упомянуто, существуют также игры, развивающие преимущественно скорость и ловкость (бег в перегонки, горелки, пятнашки) и неподвижные игры (шашки, шахматы, лото, различные физические и химические игрушки, загадки и проч.).

Неподвижные игры мало интересуют детей младшего возраста, у которых вообще господствует непреодолимая жажда к физической деятельности, и годятся только для детей старшего возраста. Для умственного развития последних неподвижные игры имеют большое значение. Лото даёт возможность незаметно познакомить ребёнка с цифрами и счислением, игра в загадки развивает сообразительность и т. д.

В числе неподвижных игр нами упомянуты физические и химические забавы и игрушки. Эти игры должны непременно входить в состав детских развлечений. При помощи этих игр мы можем знакомить ребёнка с научными, твердо установленными истинами и таким образом устранить ложное представление о внешнем мире. Очень важно, чтобы ребёнок с самого раннего детства мало-помалу приобретал истинное представление о различных явлениях природы, насколько это доступно его пониманию). Если мы не позаботимся об этом заблаговременно, то он приобретёт ложное понятие, от которого отрешиться потом ему будет трудно. Необходима привычка к известным идеям для того, чтобы они ясно понимались и постоянно сознавались. Отсутствием привычки к известным идеям можно объяснить тот факт, что новая идея с трудом проникает в сознание общества и даже самые развитые люди долгое время придерживаются ложных воззрений, хотя не сомневаются в истине противоположных идей.

Гр. Л. Толстой рассказывает, что ему невозможно было внушить крестьянским детям идею о круглоте земли и её движении вокруг солнца. Ему было ясно, что дети верили на слово, но не понимали.

«На экзамене,—говорит он,—все ученики ответили бы и теперь ответят удовлетворительно, но я чувствую, что они не понимают, и вспоминая, что и сам я хорошенько не понимал дела до 30 л., я извинял им это непонимание. Как я в детстве, так и они теперь верили на слово, что земля кругла и т. д., и ничего не понимали. Мне ещё легче было понять—мне в первом детстве нянька внушала, что на конце света небо с землей сходится и там бабы на краю земли в море белье моют, а на небо скалки кладут. Наши ученики давно утвердились и постоянно остаются в понятиях, совершению противоположных тем, которые мне хочется передать им. Надо долго ещё разрушать те объяснения, которые они имеют, и то воззрение на мир, которое ещё ничем не нарушалось».

Помяловский также отмечает факт, что если детям не внушать научных истин с раннего детства, то потом им будет трудно с ними свыкнуться.

«Иному покажется невероятным,—говорит он,— что в детской душе, на двенадцатом году жизни,могла бы совершаться серьезная моральная борьба, какая бывает в душе юноши. Да, невероятно, потому что мы родились в более или менее образованной среде и многие истины приняли обыденный характер в нашей жизни. А неужели вы думаете, что двенадцать лет невежества легко уступят новой жизни? Он (Молотов) до сих пор помнит, каких моральных мучений и сомнений стоила ему та истина, что не Илья пророк производит гром. Ничего сразу не давалось, ни чему новому не верилось, его не тому учил отец. Спорить с профессором он не мог, сил не хватало, но его детские убеждения «были органическими убеждениями, вошли в него с молоком матери и развились под влиянием отца».

Научные игрушки и игры служат средством предупреждения развития таких убеждении, которые приходится потом ломать. Пусть ребёнок не совсем сознательно отнесется к тому, что земля кругла и движется вокруг солнца, и ему более понятно представление, что там, далеко, земля с небом сходится и бабы моют белье в море и скалки кладут на небо. Всё-таки следует его заставить запомнить и признать научную истину о круглоте земли и движении её вокруг солнца. Пусть ребёнку более понятно представление о езде пророка, производящего гром, нежели понятие об электричестве. Всё-таки следует заставить его верить последнему. Когда он вырастет станет более сознательно относиться ко всему окружающему, всё это он поймёт и ему не придётся разрушать прежних убеждений, чтобы создать новые. У ребёнка известного возраста до того господствует бессознательная вера в то, что он видит и слышит, что его можно уверить в чем угодно. Этой бессознательной верой надо пользоваться при воспитании детей, чтобы внушать им истинное представление о существующем. Различные физические и химические игры и забавы подготовляют ребёнка к сознательному отношению к различным явлениям природы. Надо уметь только ими пользоваться.

VII.

Многие наблюдатели высказывают мнение, что в детской игре в значительной степени участвует воображение, что игрушки не должны совершенно походить на действительность, но оставлять известную долю воображению.

Гюйо говорит, что девочки часто любят старую и изуродованную куклу более, нежели новую и хорошую. Он объясняет это тем, что со старой куклой связано много воспоминаний и её можно превратить при помощи воображения во что угодно. Кукла непременно должна давать простор воображению. Одна дама ему рассказывала, что в детстве, когда ей хотелось изобразить мать с ребёнком, то она брала на руки просто свёрнутую салфетку. Обыкновенно думают, что девочки любят куклу, как символ будущих детей. Гюйо полагает, что это не верно, что при помощи воображения к кукле можно лично привязаться. Он рассказывает про одну даму, которая в детстве привязалась к раскрашенному мячику и смотрела на него, как на друга.

По мнению Гюйо, воображение ребёнка необходимо воспитывать, ввести в его самостоятельные игры правила истины и красоты. Он называет это морализацией воображения. Воспитание должно быть глубоко поэтическим. Уметь отличить прекрасное, когда оно встретится, уметь вообразить его себе—вот что должно быть развито в ребёнке воспитанием.

Ланге замечает (Die künstlerische Erziehung der deutschen Jugend), что духовная жизнь ребёнка состоит именно в художественной деятельности. У него преобладает фантазия, что особенно заметно в детских играх. Поэтому следовало бы обращать особенное внимание на выбор игр, игрушек, книжек с картинками и других занятий. По его мнению, делая игрушки сходными с действительностью, таким образом разрушают эстетическую иллюзию, не оставляют места свободной деятельности фантазии. Тросточка вместо лошадки гораздо ценнее настоящей лошадки, деревянная лошадка в первые годы удобнее настоящей, с настоящими волосами и седлом. Ребёнку скоро надоедают реалистические игрушки и часто он предпочитает деревяшку дорогой кукле, потому что из первой фантазия может сделать очень многое, а кукла. исключает всякую возможность дополнения её при помощи фантазии. Ланге указывает на тот факт, что многие великие художники росли в весьма умеренных условиях жизни, обладали только простыми игрушками и потому избежали пресыщения.

Что у ребёнка сильно развита фантазия, мы находит этому множество доказательств. На развитие фантазии указывает вышеприведенный рассказ одной дамы, которая говорит, что её воображение олицетворяло все—облака ей казались душами умерших, она в них видела формы животных, в камышах бывшего пруда ей представлялся Моисей.

Помяловский особенно наглядно показал нам работу воображения у ребёнка в описании Вукола. Вуколу представлялось, что в стенных часах сидит мальчик, который качает маятник и ударяет молоточком, когда придёт время бить часам. Обильный запас мифов доставляли Вуколу ночные звуки. То покажется ему, что ударили в колокол, то, что-то хрустнуло, что-то страшное прокатилось в воздухе, слышно какое-то диво тихо-тихо крадется, вот явственно упал удар на чью-то спину. Вукол не может подметить неуловимых причин ночных звуков и наполняет ночной воздух фантастическими существами, создаёт духов и чудовищ. Ночные видения являются на помощь ночным звукам. На ручке двери сидит мужичек, на все окно налеплен рак, чьи-то зубы торчат из-за печки, в ногах на кровати заяц. Закроет Вукол глаза, особенно при огне, и пойдут круги и пятна, нити и точки. Они составлены из воздуха, золотого, серебряного и оранжевого. Взойдёт лучистое пятнышко, плывет, плывет, тает и тонет в воздухе. Любил Вукол опрокинуться вниз головой: все предметы представляются в обратном порядке, все вверх ногами—совершенно новый мир. Если при этом подавить ещё глаза пальцем и пойдут предметы двоиться и троиться. Тогда чудные фантазии разыгрывались в его воображении.

Помяловский даёт нам также объяснение, почему фантазия сильно развита у ребёнка. «Вуколу не подметить неуловимых причин ночных звуков, и вот он наполняет ночной воздух фантастическими существами, создаёт духов и чудовищ; воображение играет, сыплет образы, страшит и давит дремлющее дитя»,— говорит он.

Невежество ребёнка, его стремление объяснить непонятное—вот причина чрезмерного развития воображения у ребёнка. Как невежественные дикари создают различные вымыслы для объяснения непонятных явлений, так и дети, пока знание и опыт не раскроют их умственных очей, пытаются объяснить непонятное по-своему. Ребёнок представляет себе, что в часах сидит мальчик, который качает маятником и ударяет молоточком. Это предположение у него явилось, потому что он не знает механизма часов и хочет объяснить интересующее его явление. Объясните ему механизм и мальчик исчезнет.

Детские игры возможны только при участии воображения. Выше мы уже говорили, что самообман представляет необходимое условие очень многих детских игр. Ребёнок скачет верхом на палочке и воображает, что едет на лошади, он щиплет траву, представляя, что это ягоды, пьёт воду под видом чая, подает своим гостям песчаные пироги вместо настоящих.

Надо думать, что всё это он делает не потому, что воображать доставляет ему особенное удовольствие, но потому, что проделать всё это по-настоящему ему недоступно. Дайте ему возможность угостить своих гостей вместо воды и песчаных пирогов настоящим чаем и настоящими пирогами, посадите его на настоящую лошадку вместо палочки, и вы увидите, с каким восторгом он заменит не настоящее настоящим и как настойчиво он будет требовать в другой раз настоящего чаю, настоящих пирогов, настоящей лошадки. Если он пользуется не настоящим и дополняет все своим воображением, то не потому, что у него сильно развито воображение, но потому, что жажда деятельности заставляет его делать хоть что-нибудь, дополняя своим воображением, нежели оставаться в бездействии. Ланге несколько увлекается, утверждая, что, делая игрушки сходными с действительностью, мы разрушаем эстетическую иллюзию и не оставляем места для свободной деятельности фантазии, что тросточка, заменяющая лошадку, в педагогическом отношении гораздо ценнее, чем настоящая лошадка, что ребёнку скоро надоедает реалистическая игрушка и он часто предпочитает деревяшку дорогой кукле, потому что из первой можно сделать очень многое, а кукла исключает всякую возможность дополнения при помощи фантазии. В таком объяснении можно сомневаться на основании следующих соображений.

Надо думать, что ребёнок часто предпочитает простую деревяшку дорогой кукле не потому, что первая даёт возможность дополнить её при помощи воображения, но вследствие других причин. С деревяшкой ребёнок обращается бесцеремонно, по-своему усмотрению. Он бросит её на пол, в грязь, завернёт в лоскутки, вымоет в воде, и за это никто его не будет бранить или бить. С нарядной и дорогой куклой ему не позволят так обращаться. Небрежное обращение с дорогой куклой постоянно вызывает замечание и выговор, а иногда и шлепки, Дорогая кукла служит не для того, чтобы давать пищу самодеятельности ребёнка, но для того, чтобы на нее любоваться издали и обращаться с нею очень осторожно. Простое созерцание нарядной куклы ребёнку скоро надоедает и он начинает предпочитать простую деревяшку. Для того, чтобы убедиться в том, что не фантазия привлекает ребёнка к деревяшке, а нечто другое, сделайте такой опыт. Дайте ребёнку простую деревяшку и механическую куклу, которая умеет кричать, кивать головой, закрывать глаза, и предоставьте ему полную свободу распоряжаться с ними по-своему усмотрению. Тогда вы увидите, что ребёнок предпочтёт куклу, близко напоминающую действительность, простой деревяшке, которую надо дополнять воображением. Если ребёнок часто предпочитает старую куклу новой, более красивой, то не потому, что ему правится воображать первую красивее второй, но потому, что, как говорит Гюйо, он к ней привык и с ней связано много приятных воспоминаний. Кроме того, здесь также играет известную роль вышеупомянутое обстоятельство: от ребёнка требуют более осторожного обращения с новинкой.

Мне кажется, это объяснение более соответствует действительности, нежели то, которое даёт Ланге.

Ланге восстаёт против реалистичности игрушек и находит, что тросточка в педагогическом отношении гораздо ценнее, нежели настоящая лошадка, деревянная удобнее настоящей, с настоящими волосами и седлом, по крайней мере в первые годы жизни.

Что деревянная лошадка в первые годы удобнее, нежели настоящая с волосами и седлом, против этого трудно возражать, но против педагогического значения нереалистических игрушек возможно.

Если мы дадим ребёнку простую деревяшку и скажем ему. что это кукла или лошадка, то мы заставим таким образом работать воображение ребёнка, который должен наделить деревяшку качествами лошади или человека. Но развитию воображения способствует не одна только работа воображения, но и тот материал, который ребёнок черпает из внешнего мира. Ребёнок наделяет деревяшку качествами настоящей лошади, потому что ему знакомы эти качества. Он видел настоящую лошадь, знает, что у неё есть хвост и грива, что она служит для езды. Для того, чтобы вообразить, ему надо сначала показать настоящий предмет. Кроме того, для воспитания чувства красоты нужно видеть красивые предметы из действительного мира. Но если у нас перед глазами постоянно будут только безобразные предметы, то каким образом мы можем вообразить красоту? Не будет ли безобразие представляться нам красотой?

Психология нас учит, что воображение находится в неразрывной связи с памятью. Чем больше у нас знаний и опыта, тем прочнее почва для воображения. Тогда для всевозможных научных и художественных построений у нас будет нужный материал, а при изображении различных типов мы будем избегать преувеличений, утрировки и нам не придётся сильно напрягать своё воображение, стремясь из плохого и недостаточного материала выстроить грандиозное здание. «Поэтому—говорит Каптерев,—обогащение памяти самыми различными образами,—наблюдениями над природой, жизнью животных, людей, над различными отраслями человеческого труда—существенное условие хорошего воображения. Так как видным отличием воображения от памяти и рассудка служит яркость образов воображения, их живость, картинность, поэтому нужно заботиться, в видах развития воображения, об обогащении памяти питомца образами наглядными, яркими, а не бледными и отвлеченными. Жизнь лицом к лицу с природой, занятия в саду или в огороде, уход и наблюдения за домашними животными, посещение различных мастерских, «большие прогулки и маленькие путешествия*, как выражается Фребель, вообще самостоятельное наглядное знакомство с предметами и жизнью при помощи различных органов—зрения, слуха и т. д., действительно наглядное преподавание всех предметов—вот лучшее средство для обогащения памяти живыми, конкретными образами и вместе с тем весьма важное условие для нормального развития воображения. «Воображение детей, которые вырастают в больших городах, где перед глазами только улицы, ряды домов, камень, железо и медь, вообще очень бедно, сухо и черство» (Чистяков). Само собою разумеется, что нельзя пренебрегать и другими менее важными, но всё же важными средствами достижения той же цели—рассматриванием картин, моделей, гравюр, рассказами о жизни животных, растений, о том или другом виде человеческой деятельности. Только побольше света, красок, жизни во все эти рассказы и картины». (Педагогическая психология).

Реалистические игрушки представляют одно из средств познакомить ребёнка с настоящим видом предметов, обогатить его память реальными образами. Поэтому не следует давать детям игрушек, которые представляют только отдаленное сходство с настоящими предметами. Откуда ребёнок возьмёт материал для воображения, если мы заставим его только воображать, если будем наделять его только такими игрушками, которые имеют отдаленное сходство с настоящими предметами? Простая деревяшка не обогатит воображения яркими образами. Надо сначала обогатить память ребёнка реальными образами, а потом уже заставлять работать воображение. Иначе последнее может принять совершенно ложное направление и получится привычка к бесплодной и беспочвенной игре воображения, которая не создавала никогда ничего великого. У ребёнка, особенно младшего возраста, является столько поводов воображать, что едва ли нужно изобретать для этой цели ещё новые способы. Игры и игрушки и без искажения вида предметов дают много материала творческой фантазии ребёнка. Возьмем хотя бы игру в куклы. Кукла даёт немало материала для фантазии. Ребёнок под ней подразумевает то или другое лицо, наделяет её соответственными качествами, ставит её в то или другое положение, заставляет её делать то, другое, третье, вообще на каждом шагу фантазирует, и для этого нет необходимости давать ему уродливую куклу. Напротив, следует дать красивую, так как желательно, чтобы он привык к созерцанию красоты, научился сознавать и ценить её и получил правильное представление о предмете.

VIII.

Игрушки и игры дают ребёнку возможность постоянно упражнять свою память. Игрушка, находящаяся перед его глазами и изображающая какое нибудь животное, даёт ему возможность запомнить вид этого животного и тотчас же узнать его на самом деле. Игрушки дают возможность ребёнку познакомиться с формой предметов, запомнить различные цвета, жёсткость, мягкость и другие свойства предметов. Игры постоянно упражняют память, заставляя повторять узнанное раньше. Игра в Робинзона вызывает воспоминание о прочитанном, о всех действиях и поступках Робинзона, которые дети желают изобразить. Играя в куклы, ребёнок воспроизводит те сцены, которые он видел и т. д. При помощи игр и игрушек мы можем обогатить память ребёнка полезными сведениями, не насилуя его. Подобрав игрушки зверей в известном порядке, мы таким образом можем дать ребёнку понятие о характерных особенностях разных животных. Заняв детей игрой в животных, мы можем обогатить их память сведениями о первых, заставляя припоминать рассказанное прежде. Надо только помнить, что не следует чрезмерно обременять память ребёнка, и твердо помнить вышеприведенное правило: чем моложе ребёнок, тем меньше должно быть в его распоряжении игрушек и игр.

Игрушки и игры несомненно способствуют развитию у ребёнка соображения и рассуждения. У ребёнка есть материал для постройки дома. Он соображает на основании прежних опытов, как надо устроить окна, двери, крышу. Занявшись игрой в лапту, в бабки и проч., ребёнок на каждом шагу должен призывать на помощь своё соображение. Игрушки и игры постоянно дают ребёнку возможность соображать, обобщать, сравнивать и отвлекать.

Есть игры, которые считаются специально назначенными для развития сообразительности ребёнка: загадки, игра в вопросы и ответы, шашки, шахматы. Но не отрицая их значения при развитии соображения, надо думать, что очень многие другие игры, дающие пищу самодеятельности ребёнка, способствуют его сообразительности в гораздо большей степени, нежели загадки, шашки и проч. Только при помощи подобных игр у ребёнка развивается та сообразительность, которая необходима в практической жизни. В играх главным образом он учится сообразовать и подчинять свою деятельность известной цели, учится сообразоваться с общими требованиями, с интересами своих товарищей. Во время игры ему приходится пользоваться случаем, ловить удобный момент, чтобы удача оказалась на его стороне. Райдт называет игру подготовительной школой жизни, а выше мы уже упоминали о том, что Коменский высказывал пожелание, чтобы игры представляли подобие занятиям взрослых и таким образом подготовляли детей к серьёзному труду. В практической жизни сообразительность имеет такое важное значение, что мы должны особенно ценить те детские игры, которые дают пищу самодеятельности ребёнка, дают ему простор поступать по-своему усмотрению, ясно показывая вместе с тем его зависимость от товарищей и окружающих условий. К таким играм мы должны причислить все подвижные и все подражательные игры, в которых ребёнку приходится участвовать вместе с другими детьми.

Игрушки и игры способствуют развитию у детей различных чувствований. Игры могут способствовать развитию мужества, гнева, жестокости сострадания и проч. Вот старший и младший брат играют в лошадки. Старший—кучер, а младший—лошадка. Старший сознает свои преимущества и знает, что сильный должен защищать, а не угнетать слабого. Поэтому он соразмеряет свой бег с бегом младшего брата, слегка ударяет его хлыстиком, вообще ведет себя, как большой с маленьким. В этом случае у него появляется чувство сострадания к более слабому существу. Но в другой раз старший брат даёт волю своим дурным инстинктам. Сознавая свою силу, он употребляет её во зло. Беспрестанно понукает маленького, велит ему ускорять шаг до последней возможности, больно стегает хлыстом и доводит младшего до слез. Последние его только сердят.—С тобой, плакса,—говорит он с досадой, играть нельзя.

Если последнее повторяется часто, то жестокость и равнодушие к страданию ближних превращается в привычку, и ребёнок, вырастая, становится эгоистом, который заставляет страдать других ради своего собственного удовольствия.

Конечно, в подобных случаях дети поступают сообразно со своим характером и наклонностями. Мягкий и сострадательный от природы ребёнок не будет злоупотреблять своей силой и жестоко обращаться с более слабым. Такие дети сами избегают жестоких игр И если им случайно придётся участвовать в них, то они всё-таки не приобретают жестоких наклонностей. Но если у ребёнка существует врожденная наклонность к жестокости, к мстительности, он легко раздражается и сердится, то для него вредно участвовать в играх, дающих возможность проявлять эти чувства. Лучше всего ему совсем запретить подобные игры, чтобы воспрепятствовать развитию дурных наклонностей.

Игры могут способствовать развитию у детей нравственных правил и чувства долга. Ребёнок участвует в игре, где существует известное условие, от которого зависит успех одной из противных партий. В этом случае ребёнок должен подчинить свои личные чувства и стремления общим интересам, соблюдая притом известные требования игры. Так как здесь будет господствовать не произвол, но сознательное отношение к взятым на себя обязательствам, то игра должна способствовать развитию чувства долга. Возьмем хотя бы игру в бары. Коновод, часовой, пленник берут на себя известное обязательство относительно своей и чужой партии, которые стараются выполнить по возможности добросовестно. Часовой обязан стеречь пленного, а пленник обязан оставаться в плену до тех пор, пока его кто-нибудь выручит. Подчинение этим условиям развивает у ребёнка чувство долга. Кто-нибудь из детей нечаянно или нарочно нарушил правило игры и тем подвел свою партию к проигрышу. У остальных игроков пробуждается чувство справедливости и они решают признать эту игру не состоявшейся. Вообще можно подобрать множество случаев, когда игра пробуждает в детях различные нравственные чувства.

Игры могут развить в детях полезные привычки. Девочка играет в куклы. Она видит, как мать поддерживает в доме образцовый порядок и чистоту и бессознательно подражает ей в этом. В комнате её куклы все чисто и в порядке, сама кукла причесана и одета опрятно, посуда вымыта и прибрана. Таким образом незаметно, бессознательно девочка приобретает прочную привычку к порядку и чистоте.

У мальчика есть материал для постройки дома, но его усилия оказываются бесплодными: выстроенный им дом несколько раз разваливался. Старшие ему объясняют, что при постройке дома нужна известная система, нужно пользоваться готовым материалом с известной последовательностью и складывать его аккуратно. Мальчик пользуется этими указаниями и после нескольких новых попыток его усилия увенчались успехом: дом выстроен. Мальчик удовлетворен и вместе с тем у него зародилась привычка к настойчивости и аккуратности.

Таким образом игры пробуждают в ребёнке различные чувства, служат для развития его духовных способностей и кладут начало полезным привычкам. Если мы к этому прибавим, что игры способствуют всестороннему развитию физических сил ребёнка, способствуют развитию его мускулатуры, его силы, ловкости, поддерживают в нем жизнерадостное настроение духа, служащее источником здоровья, то нам будет понятно, как неразумно поступают те родители, которые запрещают детям играть и заставляют их относиться к жизни с серьезностью взрослых. Как часто детям приходится слышать от родителей: «тебе только бы заниматься шалостями. Лучше занялся бы каким-нибудь делом». И ребёнка засаживают за серьёзное дело: за книгу, за рукоделье. За этими серьёзными делами дети изнывают по целым часам, чувствуя себя несчастными и мечтая только о том, чтобы избавиться от ненавистного серьёзного дела и заняться игрой, которая вполне удовлетворяет их потребности в свободной и разнообразной деятельности.

Поступая таким образом, родители большею частью руководствуются желанием добра своим детям, сознанием, что жизнь не игрушка, а серьезная вещь, что ребёнку не век играть, а придётся и работать. Родители в этом случае совершенно забывают или вовсе не сознают, что игра для ребёнка представляет своего рода труд, служащий подготовительной ступенью к жизненной борьбе, не насилуя вместе с тем его природы.

В этом отношении девочки поставлены в гораздо худшие условия, нежели мальчики. Представим себе, что в небогатой семье есть погодки мальчик и девочка. Оба ходят в школу. Возвратясь домой, мальчик готовит урок и потом все остальное время пользуется полной свободой, посвящает её на то, что ему доставляет удовольствие. Девочка не то. Возвратясь домой и приготовив уроки, девочка с малых лет начинает приучаться к исполнению разных домашних обязанностей. Её заставляют шить, вязать, присматривать за маленькими детьми, одеть их, накормить, свести гулять, убрать посуду, подмести комнату и т. д. Ей хотелось бы побегать, порезвиться на чистом воздухе, заняться свободной игрой, которая даёт пищу её самодеятельности. Но её засаживают за шитье, вышиванье, вязанье, заставляют участвовать в различных домашних работах. Её попытки принять участие в шумных играх своих братьев, побегать, порезвиться вызывают строгое замечание старших: «ты не мальчик»! Поэтому с детства девочка бывает обречена вести неподвижную жизнь в четырёх стенах. Потом она начинает жаловаться на малокровие, на расстройство нервной системы, на слабость здоровья. Мало-помалу девочка вырастает в малокровную и нервную барышню, у которой что ни день, то новые болезни.

Всё это обыкновенно принято объяснять слабостью женской организации. Что организм женщины отличен от организма мужчин, против этого и спорить никто не может, но можно сомневаться в более слабой организации первой. Мир животных нам показывает, что там не существует такой разницы в силе мужского и женского организма, какую мы замечаем у людей. Может быть, такая разница у последних зависит от природной организации, а может быть и от разницы в воспитании. Этот вопрос можно решить только тогда, если в продолжении нескольких поколений дети обоего пола будут воспитываться совершенно одинаково. Только тогда можно будет сказать, действительно ли женщина обладает более слабой организацией сравнительно с мужчиной.

IX.

Выше было сказано, что для детей младшего возраста развлечения должны состоять главным образом из игр и игрушек. Но это не исключает для них и другого рода развлечений, доступных их пониманию. К таким развлечениям мы должны причислить музыку, пение, сказки и рассказы.

Если мы зададим себе вопрос, с каких пор можно начать развлекать ребёнка музыкой, то нам придётся на него ответить, что это развлечение доступно детям самого раннего возраста. Пере замечает, что годовой ребёнок может начать с пользою слушать музыку, которая должна быть верною, простою, умеренно выразительною и веселой. Такая музыка может способствовать образованию музыкального слуха у ребёнка, Прейер говорит, что его ребёнок начал усиленно радоваться музыке на шестом месяце. На восемнадцатом месяце ребёнок начал трубить в трубу, а на девятнадцатом танцовать под музыку. Четырехмесячный ребёнок Дарвина с очевидным удовольствием слушал игру на рояле. Некоторые знаменитые музыканты делали попытки извлекать гармонические звуки, будучи трёх-четырёх лет. Трёхлетний Моцарт делал попытки извлекать из фортепиано согласные звуки; трёхлетний Мейербер совершенно верно подбирал слышанные мелодии; трёхлетний Глинка при помощи медных тазов подражал колокольному звону.

Таким образом оказывается, что музыка может пойти в число детских развлечений с самого раннего возраста, как только начнет пробуждаться сознание. Простая, веселая и выразительная музыка заставляет маленького ребёнка прыгать и веселиться. Затем он начинает танцевать и подражать музыке при помощи голоса. Наконец пытается сам извлекать гармонические звуки из музыкальных инструментов.

Музыка служит для нас неисчерпаемым источником наслаждения. Она способна пробуждать в нас самые разнообразные чувства: радость, горе, страсть, гордость, стремление совершить что-нибудь очень хорошее, выходящее из ряду вон и проч.

Такое влияние музыки на взрослых указывает нам, что у ребёнка следует развивать любовь к музыке, что она должна войти в число развлечений, необходимых для ребёнка самого раннего возраста. Сначала эта музыка должна быть проста, весела и непременно гармонична. Она должна радовать и вместе с тем ласкать ребёнка, возбуждать его психическую деятельность и развивать музыкальный слух. С раннего детства для этого могут служить несколько незатейливых мелодий. Ребёнок растёт и развивается, вместе с тем растут и развиваются его музыкальные потребности. Сначала только два—три мотива. Потом число их постепенно возрастает и ребёнок начинает сознательно слушать более серьёзную музыку. Ребёнка надо научить любить музыку, так как она служит источником многих хороших побуждений и чувств.

«Музыка, говорит Гюйо, должна сделаться по преимуществу общедоступным искусством, развлечением, отрывающем от материальных забот, развивающим симпатию и общительность. Заниматься сообща музыкою значит заставлять все сердца биться сообща, как вибрируют струны и звучат голоса. Концерт есть идеальное общество, в котором гармония и аккорд реализированы, в котором жизнь превращается в божественную симпатию».

Пение тесно примыкает к музыке и служит развлечением для самых маленьких детей. Мать начинает петь веселую песенку и шестимесячный ребёнок с прояснившимся лицом начинает прыгать у неё на коленях. Подростая, он уже пытается сам петь. Ребёнок Прейера делал попытки петь в возрасте около двух лет. Можно видеть трёхлетних детей, которые поют выученную песенку, верно соблюдая мотив. И это им доставляет очевидное удовольствие. Поэтому пение мы можем также причислить к числу развлечений, доступных детям с колыбели.

Детям очень нравятся те песенки, в которых поющий изображает различными жестами то, что в песне говорится, напр., «Лен мой лен». Но эти песни доступны только более взрослым. Маленькие могут участвовать в таких песнях только вместе с более взрослыми, по примеру которых они проделывают все то, что говорится в песне. Эти песни полезны тем, что пение соединяется с физическим упражнением.

Дети любят также хоровое пение. Они с особенным удовольствием начинают подпевать взрослым или составляют свой собственный хор. Стоит запеть хоровую песню, как детские лица разом проясняются и они все поют, как кто умеет. Часто ребёнок, который один ни за что не станет петь, в хоре поёт охотно. Поэтому при помощи хора можно приучить к пению ребёнка, которого в одиночку трудно заставить петь.

Вышеупомянутая дама, описание эстетического развития которой приводит Пере, говорит, что пяти лет она начала ходить в школу и полюбила пение за звуки, за размер, за слова, которые она понимала на свой лад; что в школе у неё скоро обнаружилась наклонность к стихам и таким произведениям, где шла речь о соловье, о веселых коноплянках, о деревьях, о полевых удовольствиях и работах.

Этот рассказ нам показывает, что для пятилетнего ребёнка не безразлично, какую песню выучить. Он уже начинает понимать слова песни и придает им свой собственный смысл. Поэтому необходимо делать выбор песен для детей. Этот рассказ даёт нам также указание, какие песенки следует для них выбирать. Пятилетнему ребёнку нравились стихи, в которых шла речь о веселых коноплянках, о деревьях, о полевых удовольствиях и работах. Природа, животные и растения—вот что должно быть главным предметом детских песен и стихов. Поэтическое описание природы пробуждает у ребёнка любовь к ней и чувство прекрасного. Песенки, в которых говорится о животных и растениях, учат детей любить и познавать их.

Известно, что выраженное в песне или стихах действует на нас совершенно иначе, нежели простой рассказ. Стихи и песни глубже затрогивают наши душевные струны, потому что, кроме слов, в этом случае, действует и созвучие стихов и мотив песни. Здесь действует не только содержание, но и звуки. Последнее очень важно.

Всякий знает, что простой напев, музыка без слов возбуждает в нас различные чувства. Поэтому если к музыке присоединяется пение или песни и стихи поют, а не говорят, то это действует на нас вдвойне: содержанием и звуками, что должно произвести более глубокое впечатление. Вследствие этого мы должны признать пение и стихи драгоценным воспитательным средством при развитии в детях лучших чувств и для внушения им гуманных идей. Песня, в которой говорится о сострадании к животным, о красоте природы, оставит в детях гораздо более глубокое впечатление, нежели простой рассказ: мотив возбудит в них более глубокие чувства и тем сильнее упрочит слышанное.

Так как мотив песни сообразуется с содержанием: быстрый напев соответствует веселому содержанию, а медленный и заунывный—грустному, то на это следует обратить также внимание при выборе песни и мотива. Детей младшего возраста следует учить исключительно веселым песням, быстрый напев которых возбуждает в них радостное чувство и поддерживает светлое настроение духа. Для детей старшего возраста следует иногда выбирать песни с заунывным мотивом и печальным содержанием. Это необходимо, чтобы научить детей состраданию к несчастным. Постоянное жизнерадостное настроение духа не научит сочувствовать ближнему. Пение и музыка, возбуждающие грустное настроение, подготовляют в детях привычку сочувствовать ближним, понимать их горе и пробуждает стремление облегчить его.

Пение, возбуждающее в детях сильные чувства, может способствовать обогащению их памяти различными образами, которые в противном случае скоро забылись бы. Пропойте про птичку, которая умерла от холода, голода, или просто расскажите про нее, и вы увидите, что первое оставит более продолжительное впечатление, нежели последнее.

Музыка и пение способствуют развитию воображения у ребёнка. Чувства, которые в нем пробуждает пение, заставляют работать воображение. Вот ребёнку поют, как мороз—красный нос с елочки на елочку перепрыгивает, а заинька лапочкой о лапочку поколачивает. И у него, вследствие возбуждающего действия звуков, начинает работать воображение гораздо сильнее, нежели при простом рассказе о том же самом.

Музыка и пение, представляют хороший способ для развития воображения, так как в этом случае появляется нервное возбуждение, способствующее усиленной работе воображения. Музыка и пение особенно способны вызвать яркие образы и туманные чувствования, в которых мы сами иногда не можем отдать себе отчета. Для выражения этих неопределенных чувств и ощущений человек придумал пение и музыку. Музыка и пение часто пробуждают в нас стремление туда, вверх, проч от всего земного, стремление, которое служит источником великих подвигов во имя любви к человечеству, которое побуждает нас бороться за человеческое благо и за человеческое счастье. Научить ребёнка любить музыку и пение—значит дать ему опору в будущем для лучших поступков, вложить в него бессознательное стремление к более высокому и совершенному. Вообще за музыкой и пением мы должны признать большое воспитательное значение, так как они способствуют воспитанию чувств с самого раннего детства и было бы желательно, чтобы их ценили больше, нежели это делается теперь.

X.

Басни, сказки и разные рассказы входят в число развлечений для детей всех возрастов.

Ребёнку с самых ранних лет рассказывают басни, в которых выводятся животные и растения, говорящие и поступающие, как люди.

Маленький ребёнок бессознательно наделяет все предметы человеческими свойствами, одушевляет их, и ему кажется вполне естественным, что животные разговаривают, как люди. При помощи басен ребёнка можно познакомить со свойствами различных животных, с их нравами и привычками. Но тут возникает вопрос: следует ли наделять животных несуществующими свойствами, когда правдивые рассказы о них могут сами по себе заинтересовать ребёнка? Разве менее интересен рассказ о собаках, которые спасают замерзающих и утопающих людей, нежели басня с говорящей собакой? Разве менее интересны рассказы о настоящих поступках лошади и слона, доказывающих их ум, нежели выдуманные разговоры между ними? Расскажите ребёнку, как часто собака является образцом любви, преданности и самоотвержения, сколько ума и понятливости проявляют животные, и вы таким образом дадите ему понятие о близости животных к человеку, научите его любить и ценить их самих по себе.

В настоящее время на животных смотрят исключительно, как на полезный для человека предмет, и не желают за ними признавать прав живого существа, которое может страдать и понимать. О лошади заботятся, потому что смотрят на нее, как на машину, способную выполнить известное количество труда, или как на красивое животное, служащее для забавы, но не как на существо, способное чувствовать и страдать. Отсюда происходит жестокое обращение с лошадьми. Их истязают, из них все жилы вытягивают, с них живых сдирают кожу, с ними совершаются разные жестокости. Басни и сказки, в которых животные говорят и наделяются человеческими свойствами, не научат состраданию к ним. Этому могут научить только правдивые рассказы о животных, которые покажут, что собака, лошадь и т. д. могут страдать и понимать.

Сказкам приписывают большое значение при развитии воображения. Говорят, что мать рассказывала Гете много сказок, превращая воздух, огонь и воду в принцесс и придавая всей природе сказочный смысл. Указывают на Пушкина, няня которого знала бесчисленное число сказок, оказавших влияние на развитие его воображения.

Фантастическая сторона сказок часто возбуждает разноречие. Одни говорят против фантастичности сказок, другие за. Адлер («Вестн. воспит.», № 3, 1895 г.) думает, что фантастическая сторона сказок детям не вредна. По его мнению, фантазия необходима для проявления высших чувств человека. Мы не можем сочувствовать ближнему, если при помощи воображения не перенесемся в его судьбу. Следя за сказочными событиями, дети знакомятся с соблазнами, опасностями, трудностями и печалями, которых им не пришлось испытать самим. Перед их воображением ярко выступают такие ощущения, как одиночество, без отца и матери, голод, жажда и проч. Сказки проникнуты поэзией лесной тишины и выражают собой таинственное чувство страха и благоговения, которое легко овладевает человеком в уединении лесов, вдали от человеческого общества. В своих карликах и гномах сказка изображает мир подземной жизни, возбуждающий интерес в детях. Сказки изображают человека в братском общении с природой. Деревья, цветы, дикие и прирученные животные, даже сами звёзды являются товарищами и сподвижниками человека, и иногда прямо олицетворяют собой человеческую душу. Сказка воплощает родство между собой всего живого. Дети любят всякого рода, переодевания и превращения, разыгрывать роль зверя или фантастического существа.

Адлер советует выбрасывать из сказок все то, что без всякой поэтической подкладки несет лишь след старинных суеверий или грубых нравов прежних времен, вообще не соответствует нашим нравственным понятиям. Адлер против сказок, где выводятся на сцену злые мачихи и несправедливые отцы. Он особенно симпатизирует рассказам, в которых выражается любовь к животным и их заслуги перед человеком, необходимость благодарности и ласкового обращения с прислугой, взаимные заботы братьев и сестер, уважение к родителям.

Говорят, что фантастическая сторона сказок не вредна, что фантазия вызывает у нас сострадание к ближнему. Фантазия фантазии рознь. Если художник создаёт тип верного изображения страстей, напр, Отелло, то несомненно, что в этом участвовало сильное воображение. Несомненно, что Гете и Пушкин обладали сильным воображением, но ещё вопрос, способствовали ли этому сказки, слышанные ими в детстве, или что-нибудь иное.

Фантастические сказки представляют из себя нечто необычайное, несуществующее, невиданное, неслыханное. Добрые и злые феи, красавица с месяцем во лбу, ковер—самолет, сапоги—скороходы, стоглавый змей—все эти фантастические существа на самом деле не существуют и их создало народное воображение с целью объяснить непонятное или преувеличить существующее. Между тем для того, чтобы создать художественное произведение, ярко изображающее обыденную жизнь, нужна не способность воображать фантастические образы, но богатый опыт и уменье живо представить себе существующее на самом деле.

Воображение неразрывно связано с памятью, и чем человек богаче опытом, чем больше он видел и испытал, тем легче ему создавать художественные образы. Гете говорит, что все его произведения представляют из себя отрывки великой исповеди его жизни. Он выразил в «Фаусте» пережитые им самим житейские бури. Он сам изведал всю тщету философии, узнал всю грязь, всю порочность и развращенность, которые скрываются под внешним лоском приличия и цивилизации. Поэтому творения Гете отличаются верностью изображения настоящей жизни. Он блестящим образом выполнил задачу художника—при помощи воображения представить в ярких образах действительно существующее. Но, спросим мы, действительно ли помогли ему в этом фантастические сказки? Фантастические сказки дают нам понятие о мире не существующем, непохожем на то, что мы видим. А от художника требуется яркое изображение существующего, того, что мы видим и знаем на самом деле. Довольно трудно понять, каким образом фантастические сказки могут помочь художнику при изображении действительной жизни и истины.

Говорят, фантастические сказки способствуют развитию воображения. Несомненно, такие сказки представляют много чудесного, необычайного. В них господствует вымысел, фантазия, воображение играет главную роль. Но великие художники пользовались ли этим родом фантазии или другим?

Мы можем разделить фантазию на два рода: одна фантазия несуществующего, волшебная, необыкновенная, воспроизводящая несуществующее, невероятное; другая—фантазия существующего, фантазия, которая даёт нам живое изображение того, что мы видим и слышим, что мы знаем и встречаем на самом деле. В том и другом случае нужно участие воображения. Мы должны прибегнуть к помощи воображения для того, чтобы представить себе стоглавого змея, добрых и злых фей, девицу с месяцем во лбу. Только при помощи воображения мы можем себе, живо представить также различные явления обыденной жизни: пагубный вред слепой ревности, самоотвержение во имя идеи или для человека, бедствия бедности, болезни, смерти отца семейства и проч.. И в том и в другом случае нужно воображение. Но можно сомневаться в том, что воображение первого рода оказывает какую-нибудь помощь воображению второго рода. Трудно представить себе, каким образом фантастический стоглавый змей или девица с месяцем во лбу могут способствовать пробуждению сочувствия к людским страданиям и помочь нам составить ясное представление о различных явлениях обыденной жизни.

Эти соображения невольно возбуждают вопрос: действительно ли нужно фантастическое для развития воображения? Нельзя ли развить его помимо разных волшебств и фантастических существ? Может быть, мастерское изображение обыденных явлений также способно развить воображение ребёнка, как и волшебные сказки. Может быть, развитие воображения при помощи явлений обыденной жизни принесет больше пользы, нежели его развитие при помощи фантастических сказок.

Некоторые факты дают нам право «делать предположение, что многие великие писатели создавали свои замечательные произведения не при помощи фантазии несуществующего, но при помощи фантазии существующего.

Про Гете говорят, что он обдумывал Фауста в продолжении тридцати лет и в него вложил опыт своей собственной жизни. В продолжении тридцати лет он так много передумал, пережил, перечувствовал и видел, что мог создать Фауста. Очевидно, фантастических сказок, слышанных им в детстве, было недостаточно для создания Фауста. Для создания такого великого произведения надо живо представить себе существующее на самом деле, а не уноситься в область волшебств. В продолжении тридцати лет Гете упражнял своё воображение при помощи существующего, а потом уже создал Фауста.

Про Гоголя говорят, что он много раз переписывал свои произведения. В этом случае он наверное не упражнял своей фантазии несуществующего, а стремился живо представить себе явления обыденной жизни. Развитие воображения при помощи фантастических сказок едва ли имеет большое значение при создании таких произведений, каковы «Фауст» и «Мертвые души». Гете и Гоголю пришлось долгое время упражнять своё воображение в другом направлении, прежде чем они создали свои самые замечательные произведения.

Про Флобера говорят, что он написал сначала множество посредственных произведений, а потом уже появились образцовые.

«Он пишет лишь на основании точных данных, говорит про него Золя, которые имел возможность лично проверить. Если ему понадобится справка в специальных сочинениях, он в течение нескольких недель будет посещать библиотеки, пока наконец не найдёт желаемого сведения. Чтобы написать, например, десять страниц, эпизод романа, где он выводит лиц, занимающихся земледелием, он не отступит перед скукой перечитать двадцать-тридцать сочинений, трактующих об этом предмете, и будет, кроме того, распрашивать комнетентных людей, станет ходить даже в поле, чтобы вставить свой эпизод с полнейшим знанием дела. Если дело коснется какого-нибудь описания, то он отправится на место и будет там жить. Таким образом ради первой главы «Сентиментального воспитания», для которой, как известно, рамкой служит пароход, поднимающийся вверх по Сене между Парижем и Монтеро, он проехал вдоль берега реки в кабриолете, так как пароход давно уже не ходит... Даже в тех случаях, когда он изображает какой-нибудь воображаемый уголок сцены для своего романа, то он ищет в природе такого уголка, который вполне подходил бы к тому, что ему мерещится. Таким образом он старается почерпнуть из действительности малейшую подробность. Он справляется с гравюрами, журналами, книгами того времени; изучает людей и предметы той эпохи. Каждая страница стоит ему неимоверных трудов. Для собирания материала для своих романов Флобер путешествовал по Африке и на Востоке, тщательно изучал древность, отряхивая пыль многих веков. Искушение Св. Антония он писал двадцать лет. После периода лихорадочной деятельности, после ужасающего потока книг, написанных небрежно, Флобер явился как бы затем, чтобы напомнить писателям о красоте формы, о медленной выработке, о произведениях, наполняющих целую жизнь человека. Зато и действие его произведений на читателя велико. Все произведение (Мадам Бовари) до малейших подробностей отличается живым интересом, интересом правды, драмы, ежедневно созерцаемой в жизни. Оно захватывает вас с непобедимой силою, как зрелище чего-то такого, что действительно совершается перед нашими глазами. Те факты, которые в нем описываются — вы двадцать раз бывали их свидетелями; действующие лица — да это все ваши хорошие знакомые. Вы точно у себя дома в этом произведении, и все, что в нем происходит, напоминает вам о среде, вас окружающей. Этим объясняется то волнение, которое вами овладевает. Прибавьте к этому изумительное искусство писателя. Во всем у него верный тон и глубокая правда. Действие идёт так, как бывает в жизни, без всяких скачков воображения, без всяких вымыслов. Движение, краски производят иллюзию». («Вестн. Европы», 1875 г.).

Брандес также указывает, какое огромное значение имеет окружающая среда, внешний мир на создание различных художественных произведений. «Кому,—говорит он,—не приходилось вести тяжелую борьбу для уразумения созерцания совершенно чуждой расы, тот не знает, как трудно в этом вопросе отрешиться от врожденных племенных предрассудков. Для этого необходимо дышать тем же воздухом и прожить некоторое время среди той же природы, как и чужое племя».

Он рассказывает, что, только пожив в Италии и приглядевшись к её природе, ему удалось настолько удалить от себя Шекспира, чтобы обозреть его всего и благодаря этому понять и полную противоположность ему. Созерцая природу Италии, он почувствовал, что перед ним особый мир, представителем которого является неаполитанский залив, мир, незнакомый Шекспиру. Тогда он понял таких живописцев, как Клод Лоррэн и Пуссен, понял, что их классическое искусство находится в тесной связи с классической природой. Там он уяснил себе гравюру Рембрандта «Три дерева», которые, как одушевленные существа, порожденные северной природой, стоят на болотистом поле под проливным дождем. Ему показалось вполне естественным, что Италия не создала Шекспира и не нуждалась в нем, так как там сама природа приняла на себя выполнение задачи, которую на севере должны выполнять поэты.

«Поэзия глубокого психологического типа,—говорит он,—является подобно искусственной теплоте, жизненной потребностью в странах с суровой и негостеприимной природой. Здесь на юге поэзия от Гомера до Ариоста могла довольствоваться ролью ясного, скромного, ничего не преувеличивающего зеркала природы. Она не пыталась заглянуть в глубь человеческого сердца. Она не старалась разыскивать на дне пропастей и в пещерах драгоценные камни, которые искал Алладин и которые вынес на свет Божий Шекспир, но которые здесь Бог солнца полными пригоршнями рассеял по земной поверхности».(Литература эмигрантов).

Обыкновенно говорят, что писатель собирает материал для своего произведения: намечает лиц, сцены, описание окружающей среды, запоминает то, что встречается в действительности и что ему кажется подходящим для его будущего произведения. По-видимому, собирание материала — это только одно упражнение памяти. Но можно думать, что в этом случае совершается не только упражнение памяти, но упражняется также воображение в известном направлении. Мысль писателя беспрерывно обращается к одному и тому же предмету, представим себе, к главному герою романа. Собирая и подготовляя материал, писатель, при помощи воображения, ставит своего героя в то или другое положение, которое, по его мнению, лучше всего соответствует идее его произведения. Фигура главного героя почти закончена, как вдруг писатель встречает человека, который поразит его какой-нибудь чертой своего характера, лицом, манерами, костюмом. Он делает попытку ввести эту черту в характер своего героя, одеть его в то же платье, наделить таким же лицом, манерами. Чем чаще писатель воображает своего героя в положении встречаемых им людей, тем естественнее должен выйти его герой. При собирании материала не только работает память писателя, но и его воображение, которое упражняется в известном направлении, что способствует большей живости изображаемого.

Воображение можно развивать в известном направлении и для его развития вовсе нет никакой необходимости в фантастических сказках. Тургенев в «Дворянском гнезде» рисует нам маленькую Лизу, которой няня Агафья рассказывала не сказки, а житие Пречистой Девы, житие отшельников, угодников Божиих, святых мучеников. Она говорила Лизе, как жили святые в пустынях, как спасались, терпели голод, нужду, царей не боялись, Христа исповедовали, как им птицы небесные корм носили и звери их слушались, как на тех местах, где их кровь падала, цветы вырастали. Лиза слушала Агафью и образ Вездесущего, Всезнающего Бога с какой-то сладкой силой втеснялся в её душу, наполняя её чистым, благоговейным страхом, а Христос становился ей чем-то близким, знакомым, чуть ли не родным.—Здесь, очевидно, воображение также сильно развивалось, но не в сторону сказочных существ, а в сторону греховности человечества, необходимости его спасения при помощи самоотречения, страданий и молитвы.

Каждый может заметить на самом себе, что воображение можно развить в том или другом направлении. Представьте себе, глядя на луну, что на ней простым глазом видны горы и долины. Упражняя воображение в этом направлении, вы можете достигнуть того, что как будто на самом деле увидите горы на луне. Писатель, создающий какое-нибудь произведение, художник, рисующий картину, ученый, обдумывающий гипотезу, объясняющую различные явления природы—все они заставляют работать своё воображение в известном направлении, развивают его в ту или другую сторону. Совершенно ошибочно предполагать, что только фантастические сказки могут развивать воображение. Оно может развиваться и другими путями. Фантастические сказки представляют не единственный способ его развития.

Если мы взглянем на фантастические сказки с гигиенической точки зрения, то увидим, что они оказывают дурное влияние на физическое и духовное здоровье детей.

Волшебные сказки могут вызывать в детях совершенно нежелательные стремления и побуждения. В волшебных сказках все совершается при помощи чудес: при помощи чуда человек спасается от опасности, богатеет, получает руку своей возлюбленной. Добрая фея ещё с колыбели награждает человека всеми земными благами, делает его красивым, счастливым и богатым. Из всего этого очень легко вывести заключение: ты сам бессилен, что на роду тебе написано, то и будет. В сказках все носит печать случайности, произвола, сам человек не играет никакой активной роли и представляется игрушкой различных волшебств.

Внушение имеет большое значение в воспитании детей и, рассказывая им волшебные сказки, мы можем внушить им идею, что сам человек, при помощи своей воли, знаний и труда ничего не может сделать. Все зависит от случая, от произвола добрых и злых сил. У ребёнка бессознательно складывается такое убеждение и он вырастает беспечным, слабым человеком, который полагается во всем на авось, у которого мало предприимчивости и нет желания добиться намеченной цели. Ведь ему с самого детства внушали, что все зависит от случая, что сам он тут ни при чём. И хорошее вне его, и дурное вне его. Захочет судьба, он будет богат, знатен, умен, счастлив, совершит великие подвиги. Не захочет, он всё равно ничего этого не добьётся своими собственными силами. К чему же он будет себя утруждать?

Такие результаты вовсе не желательны. Может быть, благодаря волшебным сказкам с их чудесами, случайностью, полной зависимостью человека от произвола сил, находящихся вне его, мы встречаем людей, которые жалуются на то, что их среда заела. Это оправдание своей несостоятельности очень часто можно слышать от современных людей. Оно доказывает сознание в своем собственном бессилии, в своей несостоятельности и показывает веру человека в то, что он — игралище судьбы и вполне зависит от случая.

Различные волшебства совершенно исключают законность явлений природы, законность, которую теперь подмечают всюду. Гром и молния появляются не при известных условиях, которые везде и всюду одинаковы, но потому, что злой волшебник захотел устрашить доброго рыцаря, идущего спасать свою возлюбленную от бед, или потому, что добрый гений захотел спасти хорошего человека и убил молнией дурного. Человек находит потерянное не вследствие своей догадливости и настойчивости, но благодаря помощи доброй феи. Бедняк разбогател не потому, что трудолюбив и умен, но потому, что доброй фее вздумалось наградить его богатством. Всё это учит ребёнка не тому, что законы природы неизменны, но тому, что все случайно.

Плохие нравственные правила можно извлечь из рассказов, в которых случай и произвол возводятся в правило, которые на каждом шагу показывают, что законы природы и человек сам по себе неизмеримо меньше имеют значения, нежели злой или добрый волшебник. Трудно научиться твердости и настойчивости, трудно приобрести желание оказать помощь другим, если постоянно слышишь, что богатство и счастье сваливаются на человека точно с неба. Такими рассказами едва ли можно развить нравственные чувства у ребёнка.

Волшебные сказки уносят нас в ту сферу необычайного, которая слишком непохожа на обыкновенную жизнь. Привычка витать в заоблачных сферах отнимает у нас способность видеть и понимать то, что совершается на земле, отнимает у нас способность сознательно относиться к обыденной жизни, заставляет махать рукой на многое придти постоянно на компромиссы, сознавая своё бессилие. В теории мы витаем в заоблачных сферах, а на практике оказываемся самыми отчаянными прозаиками. В теории мы готовы на самое прекрасное, а на практике нечаянно совершаем гадости. Едва ли такое состояние можно назвать душевным здоровьем.

В фантастических сказках постоянно встречаются добрые феи, которые вместе с тем прекрасны, и злые, которые дурны и уродливы. Злой волшебник— это очень часто маленький уродливый карлик или горбун.

Рассказывая детям подобные сказки, не внушаем ли мы им ложное представление, что только красивые люди бывают хороши в нравственном отношении, а уродливые обязательно злы и мстительны? Не заставляют ли детей такие сказки смотреть на каждого карлика и на каждого горбуна, как на предмет, достойный пренебрежения, презрения, как на существо, от которого надо сторониться, потому что оно может нам причинить одно только зло и неспособно ни к чему хорошему? Не учим ли мы детей таким образом негуманному отношению к своим близким? Не ставим ли мы карликов, горбатых, некрасивых в худшее положение, нежели в какое они поставлены самой природой? Я думаю, что на эти вопросы можно ответить только утвердительно.

Волшебные сказки могут оказывать на детей дурное влияние ещё в одном отношении—это чудовищностью образов, устрашающим своим элементом. Кто в детстве не испытывал на самом себе, что после слышанной сказки, где выступали на сцену различные таинственные чудеса, злые карлики,чудовищные великаны, отвратительные ведьмы; где появляются различные духи, воскресшие мертвецы и проч., кто после таких рассказов не испытал суеверного страха, случайно оставшись в тёмной комнате? Кто не вздрагивал от малейшего шума, тихого шороха? И этот суеверный страх, который пробуждается в детях фантастическими сказками, часто остаётся на всю жизнь. Взрослый человек боится темноты, боится войти в тёмную комнату.

Я помню тот страх, который возбуждала во мне тёмная комната после прочтения Гоголевского «Вия». Я была тогда лет двенадцати и Вий произвёл на меня такое впечатление, что стоило только мне остаться одной в тёмной комнате, как в моем воображении появлялось это чудовище, от одного взгляда которого бурсак упал мертвым. Я слышала его тяжелые шаги, видела, как ему поднимали тяжелые веки, и ужас меня охватывал.

Я читала «Вия» потом, уже взрослая. Я знала, что это выдумка, сказка, но всё-таки опять начала чувствовать страх. Мне казалось, что хотя это сказка, но мы всё это можем вообразить себе и увидеть, как будто на самом деле. Одна мысль о том, что всё это может мне представиться, возбуждала во мне страх. По всей вероятности, этот страх был остатком детского страха.

Волшебные сказки действуют неблагоприятно не только на духовное, но и на физическое здоровье ребёнка. Особенно это можно сказать относительно страшных волшебств. Слушая волшебную сказку о разных ужасах, совершаемых злым волшебником, ребёнок замирает от страха. Он дрожит, бледнеет, сердцебиение у него замедляется, руки и ноги холодеют. Если это повторяется часто, то его нервная система расстраивается. Он делается раздражительным и капризным, плохо ест и плохо спит— вообще у него появляются различные признаки расстроенного физического здоровья.

Гончаров в «Обломове» особенно хорошо изобразил действие сказок на детей. Приводим здесь эти страницы.

«Он (Обломов) в бесконечный зимний вечер робко жмется к няне, а она нашептывает ему о какой-то неведомой стране, где нет ни ночей, ни холода, где все совершаются чудеса, где текут реки меду и молока, где никто ничего весь круглый год не делает, а день-деньской только и знают, что гуляют добрые молодцы, такие, как Илья Ильич, да красавицы, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Тут есть и добрая волшебница, являющаяся у нас иногда в виде щуки, которая изберет себе какого-нибудь любимца, тихого, безобидного, другими словами, какого-нибудь лентяя, которого все обижают, да и осыпает его ни с того, ни с сего разным добром, а он знай кушает себе да наряжается в готовое платье, а потом женится на какой-нибудь неслыханной красавице, Милитрисе Кирбитьевне.

Ребёнок, навострив уши "и глаза, страстно впивается в рассказ.

Нянька или предание так искусно избегали в рассказе всего, что существует на самом деле, что воображение и ум, проникшись вымыслом, оставались уже у него в рабстве до старости. Нянька с добродушием повествовала об Емеле-дурачке, эту злую и коварную сатиру на наших прадедов, а, может быть, ещё и на нас самих.

Взрослый Илья Ильич хотя и узнает, что нет медовых и молочных рек, нет добрых волшебниц, хотя и шутит он с улыбкой над сказаниями няни, но улыбка эта неискренняя, она сопровождается тайным вздохом: сказка у него смешалась с жизнью, и он бессознательно грустит, зачем сказка не жизнь, а жизнь не сказка.

Он невольно мечтает о Милитрисе Кирбитьевне; его всё тянет в ту сторону, где только и знают, что гуляют, где нет забот и печалей, у него навсегда остаётся расположение полежать на печи, походить в готовом, незаработанном платье и поесть на счёт доброй волшебницы».

«Слушая от няни сказки о нашем золотом руне—Жар-птице, о преградах и тайниках волшебного замка, мальчик то бодрился, воображая себя героем подвига—и мурашки бегали у него по спине, то страдал за неудачи храбреца.

Рассказ лился за рассказом. Няня повествовала с пылом, живописно, с увлечением, местами вдохновенно, потому что сама вполовину верила рассказами. Глаза старухи искрились огнем; голова дрожала от волнения; голос возвышался до непривычных нот.

Ребёнок, объятый неведомым ужасом, жался к ней со слезами на глазах.

Заходила ли речь о мертвецах, поднимающихся в полночь, или о мёртвых, томящихся в неволе у чудовищ, или о медведе с деревянной ногой, который идёт по селам и деревням отыскивать отрубленную у него натуральную ногу—волосы ребёнка трещали на голове от ужаса; детское воображение, то застывало, то кипело; он испытывал мучительный, сладко болезненный процесс; нервы напрягались, как струны.

Когда нянька мрачно повторяла слова медведя: «Скрипи, скрипи, нога липовая. Я по селам шел, по деревням шел: все бабы спят, одна баба не спит, на моей шкуре сидит, моё мясо варит, мою шерстку прядет», и т. д.; когда медведь входил наконец в избу и готовился схватить похитителя своей ноги, ребёнок не выдерживал: он с трепетом и визгом бросался на руки к няне, у него брызжут слёзы испуга, и вместе хохочет он от радости, что он не в когтях у зверя, а на лежанке подле няни

Населилось воображение мальчика странными призраками; боязнь и тоска засели надолго, может быть, навсегда. Он печально озирается вокруг и всё видит в жизни вред, беду, всё мечтает о той волшебной стороне, где нет зла, хлопот, печалей, где живёт Милитриса Кирбитьевна, где так хорошо кормят и одевают даром».

«Илья Ильич и увидит после, что не встают мертвецы из могилы, что великанов, только они заведутся, тотчас сажают в балаган, а разбойников в тюрьму; но если пропадает сама вера в призраки, то остаётся какой-то осадок страха и безотчётной тоски.

Узнал Илья Ильич, что нет бед от чудовищ, а какие есть, едва ли знает, и на каждом шагу все ждет чего-то страшного и боится. И теперь ещё, оставшись в тёмной комнате, или увидя покойника, он трепещет от зловещей, в детстве зароненной в душу тоски; смеясь над страхом своим поутру, он опять бледнеет вечером».

Если мы подумаем о том, что фантастические сказки разрушают духовное и физическое здоровье ребёнка, внушают ему ложное представление о жизни, о природе и её явлениях, развивают чувство страха; что воображение можно развить и помимо волшебных сказок, то невольно скажем: а ведь волшебные сказки-то, пожалуй, вовсе не нужны.

Адлер говорит, что в сказках человек изображается в братском общении с природой: деревья, цветы, животные, звёзды являются товарищами и сподвижниками человека.

Все эти предметы и без волшебства близки и милы человеку. Разве на самом деле не друг, не сподвижник человека собака, лошадь? Разве рассказы о бессловесной понятливости этих животных, об их пользе и преданности человеку, об их жизни в разных странах менее интересны, нежели воображаемые разговоры этих же животных, фантастические превращения людей в животных и наоборот? Разве мало можно набрать рассказов о действительных хитростях лисицы, что непременно надо её заставить говорить? Разве те цветы, которые растут у нас на гряде, будут нам более близки и милы, если мы одарим их человеческими свойствами? Сама природа со своими законами, со своими жизненными процессами доставляет такую массу действительно существующих чудес, что нет необходимости наделять её несуществующими свойствами. Выйдите с детьми в звёздную ночь на двор и расскажите им о всех чудесах, о которых говорит астрономия, об этих отдаленных мирах, о которых при помощи телескопа узнали так много удивительного. Разве всё это менее чудесно, нежели наделять звёзды свойствами быть путеводителем человека, сознательно вести его туда, к определенной цели? Расскажите детям, что звёзды могут быть путеводителями не потому, что они обладают умом и сознательно ведут человека к известной цели, но потому, что человек изучил их расположение и по этому расположению судит о направлении своего пути. В последнем случае звёзды также кажутся сподвижниками и товарищами человека, но не в качестве одушевленных существ, а благодаря уму и знанию человека. Таким образом мы дадим ребёнку истинное представление о существующем и научим его ценить человеческий разум.

Чудеса природы бесконечны и бесконечно превосходят всякие волшебства. Электричество, свет, рост, жизнь—разве это не волшебство? Разве в этом менее чудес и интереса? Меньше поэзии, нежели во всяких волшебствах?

«Общепринятое мнение,—говорит Спенсер,—будто наука и поэзия противоположны друг другу—чистое заблуждение. Несправедливо, чтобы факты науки были не поэтичны, или чтобы занятие наукой было неприязненно упражнению воображения или любви к прекрасному. Напротив, наука открывает целые царства поэзии там, где для ненаучного ума все пусто. Те, которые занимаются научными исследованиями, постоянно показывают нам, как живо они осуществляют поэзию своего предмета. Не слепа ли и не святотатственна ли мысль, что чем больше человек изучает природу, тем меньше он перед ней благоговеет? Не думаете ли вы, что капля воды, которая для простого глаза есть просто капля воды, теряет что-либо в глазах физика, который знает, что составные части её соединены силою, дающею при внезапном освобождении молнию? Неужели можно думать, что то, на что непосвященный смотрит, как на простую снежинку, не внушит более высокую цепь мыслей тому, кто посредством микроскопа познакомился с разнообразными и изящными формами снежного кристалла? Неужели вы думаете, что округленная скала, отмеченная параллельными царапинами, вызовет столько же поэзии в невежественном уме, сколько в уме геолога, который знает, что миллионы лет тому назад по этой скале, скользя, чертил ледник? Люди, которые никогда не занимались научными исследованиями, слепы к большей части окружающей их поэзии (Научн., полит. и философ. опыты).

Рассказы о чудесах природы также могут способствовать развитию воображения, сообщая вместе с тем детям научные истины и подготовляя их к дальнейшему восприятию и развитию последних. Было бы желательно, чтобы фантастические сказки заменились рассказами о чудесах природы и из обыденной жизни.

Я вижу: некоторые с сомнением качают головой и думают: чудеса природы... что могут в них понять дети? Это выше их понимания.

Так думают очень многие. По мнению огромного большинства, научные истины доступны только избранным, немногим; эти истины выше понимания толпы, которой более понятно волшебство. Тем более это можно сказать про детей.

Научные истины, чудеса природы детям непонятны, а волшебства понятны—в этом кроется противоречие. Словом—волшебство мы обыкновенно характеризуем непонятное. Волшебный напиток—это такой, который обладает таинственным, непонятным для нас свойством оживлять умершего, превращать урода в красавца и наоборот. Волшебство—это таинственное, непонятное, неизведанное, о чем не имеют ясного представления даже взрослые, умные люди. Как же его может понять ребёнок? Как он может понять эти неизъяснимые, таинственные чудеса? Откуда он возьмёт такую силу понимания?

Ребёнок волшебств не понимает. Он им просто верит. Верит в те чудеса, которые ему рассказывают; верит в живую и мертвую воду, в добрых и злых волшебниц, в говорящих животных и растения. Рассказывайте ему о чудесах природы и он им будет также верить, хотя законы природы выше его понимания.

В защиту волшебных сказок обыкновенно говорят, что они интересуют детей, а научные рассказы нет. С этим приходится согласиться. Действительно, фантастические сказки дети слушают с удовольствием а во время рассказов о природе скучают. Но это объясняется вовсе не тем, что первое доступно их пониманию, а второе нет. Благодаря своей бесконечной давности волшебные сказки приняли живую и образную форму, способную заинтересовать ребёнка. Сказка много говорит чувству ребёнка, облеклась в поэтическую форму и потому увлекает его. А рассказы о природе большею частью отличаются сухостью, вялостью и отсутствием поэзии. Вложите в рассказы о природе побольше чувства, живости, наглядности, сделайте, чтобы рассказ действовал на чувства ребёнка, чтобы последний мог живо представить себе, напр., данное животное, его правы, страну, в которой оно живёт, и такой рассказ заинтересует ребёнка не меньше волшебных сказок.

Гончаров объясняет нам, почему сказки так интересуют детей. Няня Обломова рассказывала сказки с простотой и добродушием Гомера, с животрепещущей верностью подробностей и рельефностью картин влагала в детскую память и воображение Иллиаду русской жизни, созданную нашими гомеридами тех туманных времён, когда человек ещё не ладил с опасностями и тайнами природы и жизни, когда он трепетал и перед оборотнем и перед лешим и у Алеши Поповича искал защиты от окружавших его бед, когда и в воздухе, и в воде, и в лесу, и в поле царствовали чудеса. Няня повествовала с пылом, живописно, с увлечением, иногда вдохновенно, потому что сама вполовину верила сказкам. Глаза старухи искрились огнем, голова дрожала от волнения, голос возвышался до непривычных нот.

Вот отчего зависит привлекательность сказок для детей. Создайте рассказы из другой области с такими же живыми образами и картинами, вложите в них столько же чувства и веры, и они заинтересуют детей не менее сказок, принося им вместе с тем неизмеримо больше пользы.

Благодаря малочисленности интересных рассказов о чудесах природы, о животных и растениях и малому их распространению среди народа, очень трудно ожидать, чтобы эти рассказы могли скоро вытеснить волшебные сказки из детской. О чудесах природы знает ничтожное число людей, а волшебные сказки знает всякая нянька. Для того, чтобы в детской истина победила волшебство, необходимо познакомить с нею всякую няньку, всякого человека, который стоит близко к ребёнку. Только тогда, когда научные истины сделаются также обыденны, как обыденно волшебство, они облекутся в ту живую и поэтическую форму, которая может заинтересовать ребёнка. Но и теперь желательны попытки в этом роде. Желательны более живые рассказы о чудесах природы, о животных и растениях, рассказы, которые не только обогатили бы ум ребёнка знаниями, но и говорили бы его чувству.

Мы выросли на сказках, и потому они нам кажутся необходимой принадлежностью детства. Со сказками связано у нас так много воспоминаний, они доставили нам так много приятных минут, что мы не можем не желать доставить возможность нашим детям испытать подобное удовольствие. Нам кажется, что только при помощи волшебных сказок можно способствовать развитию фантазии. Рассказы о природе и обыденной жизни — разве они могут быть так поэтичны и интересны, как волшебные сказки? Это житейская проза, с которой мы сталкиваемся на каждом шагу.

Всё это правда, если под поэзией мы будем подразумевать только фантастическое, несуществующее, необыкновенное. Но поэзия есть и в науке и в обыденной жизни. Мы любуемся красивым пейзажем, красивой картиной, слушаем музыку—всё это не фантастическое и необыкновенное, а всё-таки носит на себе отпечаток поэзии. Поэзия заключается также в великих подвигах, в преданности общему благу, в научных исследованиях. Мы немало найдём поэзии в обыденной жизни и эту поэзию надо научить ребёнка понимать с самого раннего детства. Рассказывайте ребёнку о различных явлениях природы, различные повести, в которых являются самые обыкновенные люди со всеми своими дурными и хорошими свойствами. Научите его любить людей за то хорошее, что в них есть, за обыденное, заурядное, а не только за великие, выходящие из ряда вон подвиги или за необыкновенные душевные качества. Покажите ему, что при помощи того хорошего, которое существует у большинства людей, можно сделать много добра и устроить жизнь гораздо лучше, нежели она устроена теперь. Научите ребёнка сознавать, что те хорошие качества, которыми обладает большинство людей, могут и на самом деле, а не только в сказках, изменять жизнь к лучшему. Тогда ребёнок с ранних лет не привыкнет стремиться к фантастическому, неосуществимому, не будет витать в заоблачных сферах и тратить свои силы бесплодно, но займется улучшением существующего при помощи тех средств, которые у всякого находятся под рукой, при помощи того хорошего, что существует в людях, а не будет изобретать для этого каких-нибудь необыкновенных и чрезвычайных мер. Может быть, тогда скорее исчезнет на земле зло и горе и водворится больше счастья. Может быть, тогда легче будет изменить все к лучшему.

Весь прогресс человечества совершается при помощи того хорошего, что есть в людях: при помощи их ума и хороших чувств, но не при помощи каких-нибудь чрезвычайных подвигов и фантастических существ. Почему же нам не внушать детям веру в это хорошее и желание при его помощи изменить все к лучшему, рассказывая им обыденное, заурядное? Почему мы думаем достигнуть большого при помощи волшебных сказок, нежели при помощи рассказов из обыденной жизни? Сказочное и жизнь так далеки друг от друга, что ребёнок не извлечёт из сказок никакого приложимого к жизни воззрения, не научится видеть жизнь такой, какова она есть на самом деле. Может быть, в волшебствах и кроется та причина, что прогресс человечества совершается не так быстро, как это было бы желательно. Может быть, сведя людей из заоблачных сфер, мы скорее добьемся изменения жизни к лучшему, скорее найдём средство уничтожить зло.

Неужели надо знакомить детей с житейской прозой, с существующим злом и отнять у них волшебные сказки, которые уносят их в фантастический мир?—скажут многие с сожалением и сомнением.

Но мы выше уже указывали, что житейская проза содержит в себе много поэзии, и показывать жизнь детям в её настоящем виде вовсе не значит создавать из них грубых прозаиков, эгоистов, которые любят только себя и думают только о себе. Рассказы об обыденной жизни должны научить детей солидарности всего человеческого общества, должны показать им общность их интересов со всеми людьми и обязанность каждого стремиться к улучшению человеческого общества, к увеличению человеческого блага и человеческого счастья. Конечно, если в наших рассказах будут появляться только люди, которые добиваются богатства, почестей, высокого поста для того, чтобы есть, пить и веселиться, то из таких рассказов ребёнок извлечёт далеко нежелательные правила и идеи. Но здесь вовсе не идёт речь о таких рассказах, в которых выражается нравоучение, спетое нянькой Еремушке. Не такие правила должен ребёнок извлечь из этих рассказов, но те, которые названы Некрасовым «правдой, истиной», которые будут побуждать его отдаться на служение человеческому совершенствованию. Вот про какие рассказы мы здесь говорим. Назовём ли мы их прозой жизни?